Интересно смотреть, как миф подчиняет себе историю.

Как миф сочиняет свою историю – свободно переделывая прошлое и рассказывая ту сказку, которая нравится миллионам ушей.

За что любят Сталина?

Сталин – это миф о равенстве и справедливости

Почему каждый год в день рождения дяди Джо мы снова видим, что его бюст у Кремля тонет в цветах, а какие-то люди, большинство из которых родились уже после Чейна – Стокса, все так же тянутся целовать его каменный нос?

Сталин – это миф о равенстве и справедливости.

Это миф о строгом, даже жестоком, но подлинно народном царе, который пошел войной на начальников – наказал их, начальников, пересажал, расстрелял за воровство и зазнайство, и только после него они пустились в пляс, отменили скромную, но зато всеобщую уравниловку и начали жировать. 

Ну ничего, новый Сталин еще придет, он еще их, сволочей, по лагерям распихает.

Так говорит миф.

Говорит – и велит целовать каменный нос, чтобы вернулось равенство, и возмущенные нынешней несправедливостью люди охотно целуют.

Но что мы увидим, если попробуем забыть о логике мифа и заглянуть – ну буквально одним глазком, уж очень там страшно – в саму сталинскую эпоху, в ее документы, в ее дневники и мемуары?

Мы увидим там невероятное – африканское или, быть может, индийское – неравенство.

Мы увидим такую свирепую несправедливость, на фоне которой яхты и брюлики из двадцать первого века сами покажутся нам сладкой сказкой, волшебным сном о грядущем золотом веке.

Потому что, когда у него есть яхта, а у тебя нету, у тебя только приватизированная квартира, дача с участком в шесть соток и курица в супе – это обидно, конечно, но такую обиду как-нибудь можно и пережить.

А когда у него есть должность, паек, бронь, паспорт, прописка в городе, а у тебя нету, и поэтому он будет жить, а ты умрешь, и ты умрешь буквально завтра – от голода или на передовой, это совсем другая сказка, и до счастливого ее конца – привет Чейну – Стоксу – многие так и не добрались.

Подлинная сталинская эпоха была заполнена лихорадочными, суетливыми, часто даже отчаянными поисками хоть какой-нибудь регулярной еды, не ведущей к гарантированной смерти работы, жилья, надежных документов, дающих право уехать в город, остаться в тылу, питаться в отдельной столовой, получить комнату, выбить себе еще хоть чуть-чуть жизни по принципу: умри ты сегодня, а я завтра. 

И каждое перемещение вверх в иерархии сталинского мира: из крестьян – в городские, из обычных рабочих – в забронированные, из служащих – в партработники, из простых зэков на общих работах – в придурки, из пехоты – ну хоть куда-нибудь, где не ходят в атаку, в штаб, в госпиталь после ранения – любое такое перемещение по сложной лестнице вопиющего неравенства давало голодному, запуганному, отлично выдрессированному человеку шанс перейти в будущее, а не быть сваленным в качестве трупа в ближайшую канаву прямо сейчас.

А человек – вот капризная скотина – не хочет в канаву.

Человек хочет жить.

И если единственный способ выжить – это забрать у государства немного неравенства, стать хоть самым мелким начальником, хоть хлеборезом на зоне, то, я вас уверяю, он заберет. 

Нарежет хлеб так, чтобы сытым был он, а вот вы – опоздавший занять эту должность, почему-то не принятый на нее – упадете на пол и сдохнете.

Так жил сталинский мир. Но миф об этом забыл.

Миф – вместо всего этого – рассказывает нам историю про одну огромную столовую, где хлеба было пусть мало, но зато всем поровну, и где если кто и умер, то только шпион какой-нибудь, вор, диверсант.

Но почему миф выбрал эту никогда не существовавшую столовую, эту сладкую сказку? Зачем ему – мифу – врать?

Дело в том, что неравенство и жестокость сталинской эпохи имели масштаб грандиозный, но и людей, которые пробивались сквозь это неравенство, выбивали себе документы, должности, пайки, право умереть завтра, а не сегодня – было много.

Они и не умерли. Они прожили долгую жизнь, сделали стремительную карьеру, стали из ничего – всем, ну или хотя бы чем-то.

Сталинская эпоха открыла огромные возможности для соревнования за место под солнцем, соревнования на беспощадных условиях (проиграл – падай в канаву), но те самые «сто тысяч вакансий», которые обещает любая революция, как раз те годы и дали, и дали в количестве намного большем, чем формально революционные 1917 или 1991 год.

Они, как стало принято говорить в следующем веке, поднялись на социальном лифте.

И миф – запомнил именно этот лифт, саму эту возможность продраться сквозь неравенство и жестокость, и получить документы, и стать хоть крохотным, но начальником.

Нарезать хлеб так, чтобы жить – когда у других не получилось, и они умерли.
Но правда выжившего, правда успешного и состоявшегося в кошмарных условиях человека – она всегда не про то, что ему повезло, не про то, что у него была хорошая анкета, нужное происхождение, вовремя полученное ранение, место в городе, голосование за те резолюции, за которые надо голосовать, паек категории «выживет», допуск в столовую. Что кто-то протянул ему руку – и втащил его, вшивого и худого, в последний уходящий вагон.

Человек – вот самолюбивая скотина – об этом вспоминать почему-то не хочет.

И миф не хочет.

Миф хочет рассказать сказку о том, что выжившие и преуспевшие были не просто везучими, ловкими, сильными, хитрыми ребятами, состоявшимися в аду – нет, в сказке должно быть сказано, что сама жизнь была строгая, но справедливая, и выжили лучшие, а вовсе не хитрые или везучие, и хлеба всем дали поровну, но кто-то работал, а уже потом ел, а кто-то хотел есть, но не работать, и только за это он был наказан и упал в канаву.

В последнем вагоне уехали хорошие, честные, трудолюбивые люди. Им было трудно, но они поймали протянутую руку и попали внутрь, а кто не попал – тот плохой, он предатель, зарвался, проворовался, и потому не попал.

Это равенство.

Это строгое, но справедливое время.

Это Сталин.

Целуй каменный нос.

Источник: Блог Дмитрия Ольшанского