Совсем недавно Милорад Павич написал новый роман «Мушка», в отношении которого было объявлено, что он станет последним опытом в области изобретенного автором нелинейного письма. Однако «Мушке» роковым образом было суждено оказаться и просто последней книгой Павича. Попрощавшись с жанром, непревзойденный рассказчик как будто бы поставил точку в собственной жизни.
«Мушка», в которой миф привычно пересаживается на будничную почву, а авторская фантазия с всегдашней искрометностью дарует героям альтернативные судьбы, – роман одновременно оптимистичный и грустный. В истории героя, знаменитого сербского художника, угадывается рефлексия Павича над собственной судьбой. Итог большой творческой жизни двойственен: с одной стороны, признание, слава, покорение всех высот. С другой – склонность публики к поверхностному восприятию глубоких вещей, а также отчуждение творца от собственных творений, почти безмолвное существование в их тени.
Но это по большому счету не такая уж высокая плата за успешность беспрецедентного литературного опыта, благодаря которому академическое знание слилось в единое целое с вымыслом, дало второе дыхание беллетристике и пожало новые, небывалые плоды.
Памятник Милораду Павичу в Москве (фото: khazars.com) |
Книга «Хазарский словарь», выпущенная Павичем в 1984 году и знаменовавшая собой начало новой литературной эры, являет собой абсолютный триумф воображения: реальная фактура придана в ней тому, чего никогда не существовало. Те хазары, о которых в ней рассказано, – персонажи авторского мифа, а сам «роман-лексикон» близок по методу к модной ныне альтернативной истории. Тем не менее «Словарь» в равной степени обязан своей магической природой писательскому таланту Павича и его академическому багажу, литературоведческим и историческим познаниям. А также еще одному, совсем уж редкому дару автора – умению этот багаж использовать.
«Профессорская» литература, у истоков которой стоит Борхес, сулит писателю коварное испытание. Интеллектуальная «игра в бисер» сама по себе настолько занимательна, что способна отвлечь своего адепта от решения традиционных литературных задач. Когда пишущий забывает о них, у него получается слишком специальная литература, литература «с оговорками». В лице Павича мир потерял одного из двух игроков, сумевших устоять перед этим соблазном и потому вышедших абсолютными победителями. Второй – конечно, Умберто Эко.
Неправы те, кто записал Павича в мастера пустой эквилибристики. Бурное кипение культурного бульона, изощренные игровые построения не определяют суть его литературы. Главным в ней все равно остается сюжет, захватывающая интрига, которая, в свою очередь, помогает вновь и вновь возвращаться к вечным темам: одиночеству, вражде и дружбе, любви и смерти.
Именно в этом залог небывалой популярности Павича. Разукрасив своим бисером вековечное повествовательное полотно, он, тем не менее, оставил последнее в целости. И все же сам по себе факт массовой востребованности экспериментальных текстов – величайшая победа культуры над энтропией и инерцией коллективного сознания.
О том, что значило открытие нелинейного письма, к настоящему моменту написано множество филологических работ. Романы в формате гипертекста, сочиненные с оглядкой на Павича уже после повсеместного распространения компьютерных ноу-хау, – вещь не столь уж интересная. Настоящее чудо – первые опыты Павича, в которых поведение текста в дигитальной среде как бы смоделировано заранее.
Серб Милорад Павич называл себя «самым знаменитым писателем самого ненавидимого в мире народа». Именно его творчество стало в глазах Запада одной из «индульгенций» для «неправильных» сербов. А уж о популярности Павича в России нечего и говорить – о русских иногда замечают, что они больше сербы, чем сами сербы.
Минувшим летом по инициативе членов творческого объединения «Добровольное общество охраны стрекоз» во дворе Московской библиотеки иностранной литературы им. Рудомино был установлен памятник Павичу. Писатель любил Россию, знал русский язык и дружил с теми, кто оказал ему такую небывалую честь, он был обрадован и тронут, хотя и не смог приехать на открытие монумента.
Смерть великого повествователя в год постановки прижизненного памятника можно считать грустным мистическим совпадением, из которого, однако, следовало бы извлечь некий урок.