Разговаривали мы возле его инсталляции, представляющей собой каркасы сеточных «советских» заборов, где в металле были выполнены копии рукописей Карла Маркса, Бетховена и дзенского мастера Сенгая. В своем произведении Гутов отразил мировую тенденцию сближения Востока и Запада. Как сказали бы в СССР: «Это пропаганда лучших образцов западной и восточной мысли». Очень по-гутовски!
От обычного просмотра так же трудно впасть в экстатическое состояние, как сочинять гениальную музыку. Мало кто на это способен…
Объяснить, какую линию художник считает магистральной в своем творчестве, Дмитрий отказался, предложив заняться этим мне. Что ж, попробую.
Сфера Гутова – интеллектуальное пространство, эстетический анализ. Чтобы ни изображал художник, все предметы на его холстах являются в мощном и резком свете интеллекта.
Его полотна – это одноцветный фон (красный, бежевый, синий), где «всплывает» какой-нибудь объект (или изречение). Это бренды – символы 60-х или портреты гигантов мысли: Маркс, Ленин, Толстой. Фрейд в его галерее отсутствует, вероятно, в силу буржуазного происхождения, отвергаемого художником-марксистом. А жаль, ведь «венский обманщик» – это Маркс в области психики.
У Дмитрия в картинах задействован весь фрейдистский набор: девушки в плейбойских позах и обезьяны. Однако чтобы ни изображал художник, хоть грейпфрут с чесноком, он дает их буквально двумя-тремя штрихами. Но весьма точными, в чем проявляется сила его таланта.
Детство художника пришлось на 60-е, соответственно, он впитал в себя светлую социалистическую эстетику тех лет. Идеалы: гуманизм, наука, студенчество. Торжество марксистко-ленинской идеологии в ее праздничной, оттепельной ипостаси. Маятник свободы качнулся влево: государство временно выпустило его из своих каменных дланей – в пользу трудящихся. Бытие – словно в гайдайской киноновелле о Шурике «Наваждение».
Наваждениям свойственно проходить – уже в 70-х романтики поубавилось, поскольку держава «оправела», и марксистские принципы снова обрели твердость незыблемых канонов. Чем дальше, тем больше они входили в противоречие с «расцветом застоя», поскольку «мелкобуржуазные» собственнические интересы все более «разъедали» государство. Окончательно страна Советов сдалась буржуазным ценностям в конце 80-х, вплоть до своего окончательного распада в 1991.
Гутов взял на вооружение чувство ностальгии (без сентиментальности) по советской романтике и принципы марксистской этики, сформулированные искусствоведом и философом Михаилом Лифшицем(1905–1983). Тот остроумно клеймил и «консервную банку Уорхола», и «бесформенные кляксы, штрихи и таинственные запятые Джексона Полока и де Кунинга». В «безобразиях» поп-арта и американского абстрактного экспрессионизма он видел «происки капитала». Только он не объяснил в трактате «Кризис безобразия»: зачем «хорошо организованному бизнесу» обязательно навязывать безобразное, а не, допустим, прекрасное? Хотя ответ крылся даже в этимологии названия книги: слово «безобразие» значит без образа, без Лика, без Божества.
В представлении интеллектуала, человек – венец природы, ее вершина. Значит, аналитический взгляд возможен только вокруг оси или вниз, к инстинктам (Маркс, Фрейд). И здесь надо сделать различие между просветлением и просвещением.
Просветление – духовное знание о Небе. Просвещение – знания, полученные в результате научного образования. Первое достается путем духовных поисков, прозрений, второе – открытиями интеллекта, логики. Но интеллект, опираясь исключительно на логику, зачастую оказывается в западне. Так было с Гутовым на знаменитой выставке «Верю» Олега Кулика.
Марксист Гутов сделал увеличенные стопы «Мертвого Христа» (1506) Андреа Монтеньи, желая, вероятно, произвести антирелигиозное впечатление их натуралистическим видом. Ожидалась реакция как у Достоевского в Базеле на полотно «Мертвый Христос» (1521) Гольбейна-младшего: «От нее вера скорее может пропасть».
Однако случился обратный эффект. Эти огромные стопы с ранами от гвоздей вызывали у посетителей легкий трепет. Как отметили многие критики, в сравнении со «Стопами» другие произведения выглядели убого. И символический ряд выстраивался любопытный: вся выставка «Верю» – под пятой мертвого Христа. Дескать, воскрешение искусства – впереди.
У Гутова, ведомого интеллектом, последнее слово всегда остается за интуицией. И в этом он истинный художник.
В высказываниях интеллектуала Екклесиаста отрицание смысла жизни перед всесильностью времени тоже противоречит самой идее религии. Но зачем-то они есть в Библии? Да и его имя время пощадило. Может в этом царе та же сила: обратного эффекта?
– Вы сделали работу на стыке Востока и Запада?
– Я бы не стал рассуждать такими космическими категориями. Я не вижу разницы между Бетховеном, Марксом и китайской каллиграфией.
– Тогда можно было сделать одинаковые вещи, а подписать разными фамилиями.
– Не до такой степени. Есть легкие девиации (отклонения).
– Многометровые «Времена года» Дубосарского и Виноградова с кучей процитированных персонажей показали, что постмодернизм исчерпан. Что дальше?
– Вы от меня ждете интеллектуального ответа? К художнику бесполезно обращаться с этими вопросами. Эти вопросы к критикам, искусствоведам.
– Хорошо, переиначим вопрос: есть что-то вам близкое у других художников? Кто вам любопытен сегодня?
– Оля Чернышева. Она делала фото с советскими старыми заборами. Мне близко ее настроение: спокойное всматривание в обыденную жизнь.
– Чернышева человечна в своем творчестве. А здесь процентов семьдесят античеловечно – агрессивный рекламно-коммерческий месседж.
– Да, но что от меня требуется?
– Вы как-то боретесь с этим на своем художественном уровне?
– Я не настолько безумен, чтобы бороться с реальностью. Я ее игнорирую.
– А она вас?
– Это происходит к взаимному удовольствию.
– Есть некая агрессивная реальность, а Гутов ее этим «Забором» отделяет от себя?
– Теоретически можно представить как угодно.
– Вы сказали, что все эти такие разные гении говорят об одном и том же. О чем?
– Меня интересует экстатическое состояние. Когда эмоционально-интеллектуальный настрой настолько зашкаливает, что движение руки приобретает особый характер, словно кистью художника что-то водит.
– Что-то или кто-то? Высшие силы?
– Я не оперирую такими терминами. Но в смысле передачи экстатического состояния рукописи Маркса, Бетховена или Сенгая – похожи.
– Так вы построили «экстатический забор»?
– Можно сказать и так.
– Случайный человек, забредший на площадку, огороженную таким забором, может впасть в состояние экстаза?
– От обычного просмотра так же трудно впасть в экстатическое состояние, как сочинять гениальную музыку. Мало кто на это способен.
– И все же есть методы?
– Один из них – психотехника, которая описана во всевозможных монашеских практиках.
– В восточных?
– Не только. Что касается православия, это исихазм – главное наше духовное движение XIV–XV веков. Молитва, концентрация, работа с дыханием.
– Ваше творение – подсобный предмет для медитации?
– Я бы не сказал. Для медитации человек может использовать всё что угодно: камень, ветку, гору.
– Какой у вас был критерий, чтобы сказать: работа готова?
– Нужно было, чтобы это было похоже на забор, который я видел – такой хороший, старый, советский.
– Давно вы его видели?
– Я регулярно хожу смотреть заборы. Это у меня такая практика.
– Вы считаете, что в этом ностальгическом заборе есть какой-то посыл из советской поры?
– Что значит посыл? Там есть – в рисунке его структуры – некая составляющая, в которой можно, к примеру, разглядеть пейзаж.
– Но сам забор ассоциируется больше с чем-то безобразным.
– У кого как.
– Зоны отделялись заборами, всякие закрытые территории.
– Вы подходите к нему литературно, а я – визуально. Для меня это живописно-графический объект.
– Согласен: можно воспринимать его только как эстетическую единицу. Но есть и психологический момент: находиться в окружении забора или наоборот – он куда-то не пускает. Вы «внутри» или «снаружи»?
– Это вне моих размышлений. Иду – вижу забор. Мне понравилось, как он сплетен, как проржавело железо. То, что можно представить вокруг произведения, – не моя область.
– Вопрос из вашей области – современного искусства: на что премия Кандинского может повлиять? Вырастет ли интерес к российскому СИ в мире?
– Мир – слишком большая штука. А для России, конечно, это важнейшее событие.
– Дмитрий Врубель мечтает, чтобы были столкновения одной художественной группы с другой, дабы в обществе поднималось побольше шума. А вообще влияют ли своим творчеством художники друг на друга?
– Естественно, драка привлекает внимание. Но если серьезно, то здесь в основном, представлены зрелые мастера, их манеры давно сформированы и на них никто уже не может повлиять.
– Значит, забронзовев, они внутренне перестали развиваться?
– Может быть.
– А вы себя относите к сформированным или развивающимся?
– Я уже двадцать лет не меняюсь. И не вижу в этом нужды.
– Однако вы работаете почти во всех жанрах: живопись, инсталляция, видеоарт. Какая основная идея проходит через все ваши творения?
– Ребята, мне не платят, чтобы я ее определял. Вот вы и сформулируйте.
– У вас в картинах предметы то ли появляются, то ли исчезают – в свете интеллекта. Но всё – призрачно. Это же ощущение от тонкой сетки забора. У вас позиция Екклезиаста: всё суета?
– Да! Мне он очень близок!
– Вот видите, мы определили, кто двигает вашей кистью?
– Согласен. Здесь что-то есть.