Логика Брейвика проста как три кроны: «Есть люди, которые делают то, что мне не нравится – ну как их не убить?» А в самом деле – как? Его этому не учили. Его учили верить, будто ему все нравится.
Я не считаю преступлением, что кто-то не любит мусульман, христиан, блондинок или даже (о ужас!) представителей какой-нибудь национальности
Думая о ситуации с Брейвиком, не перестаешь удивляться неспособности современного общества предъявлять себе требования и адекватно оценивать свои действия. Посол Норвегии в России Кнут Хауге сказал про Брейвика так: «Если он исламофоб, надо показать, что это безумство, что ислам не представляет угрозы для Норвегии». Допустим. Так почему же не показали? Да потому что для того, чтобы раскритиковать чьи-то взгляды, их надо сперва узнать, а как их узнаешь, если о них запрещено говорить? Увы, западное общество с его толерантностью и мультикультурностью не смогло дать ответ на мучавшие Брейвика вопросы. Оно могло только внушать ему, что этих вопросов не существует.
«Свобода – это возможность сказать, что дважды два – четыре. Если дозволено это, все остальное отсюда следует». Замечание Оруэлла оказалось очень актуальным в сегодняшнем мире, когда нас незаметно, но прочно лишили такой возможности. Человека теперь не учат уживаться и мириться с теми явлениями, которые ему не по душе. Как герой «Поколения П» щипал себя и колол булавкой, чтобы отогнать неправильную мысль, так и западное общество попросту ограждает людей от мыслей, которые считает опасными. Механизм достаточно прост – маргинализация и шельмование неугодных взглядов до такой степени, что человек, подумавший дурное о банде темнокожих подростков, сам почувствует себя расистом и самостоятельно испытает при этом нравственные страдания, сравнимые по силе с уколом английской булавкой. Чем объяснять, что «быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей», чем заботиться о воспитании нравственности, проще ввести понятие «маникюрофобия» и дразнить им детишек, начиная с детского сада. Это механизм тоталитарного контроля над общественным сознанием, современный и эффективный. В случае с Брейвиком он дал сбой, но в целом остался самым современным и самым эффективным.
Уровень достигнутого таким образом контроля над сознанием оставил далеко позади те кустарные технологии, которые применялись в СССР (мы и в этом проиграли!). Вспоминаю, как в 1985 году мне и еще нескольким однокурсникам пришлось просидеть пару часов, ожидая начала какого-то мероприятия, в компании довольно крупного комсомольского босса. К нашему ужасу «старший товарищ» стал рассказывать антисоветские анекдоты, которые мы, напуганные рассказами про вездесущее КГБ, прослушали молча и с каменными лицами. Только через несколько лет я догадался, что нас не провоцировали, нам просто давали понять, что здесь, вне официального мероприятия, идеологический контроль не действует. Есть территория несвободы и территория свободы. Как говорил Фрунзик Мкртчян, «в этот гостиница я хозяин». У западного человека «своей гостиницы» уже почитай что и нет. Если советский обыватель в разговоре на кухне никогда не назвал бы черное белым, то знакомый француз именно что в кухонном разговоре с глазу на глаз заявил мне со всей галльской прямотой, что в Париже нет негров, а есть «французы, чьи родители приехали из Африки».
Современный мир поделил людей на две расы, поставив с одной стороны полноценную в своей толерантности часть человечества, а с другой – гомофобов, исламофобов, шовинистов и прочих унтерменшей
Обсудить волнующие тебя проблемы на Западе не представляется возможным. Остается просто не волноваться. Исчезает возможность нормально обсудить самые простые, реальные вопросы. О чем разрешено говорить? Только о том, что тебя непосредственно не касается. О далеком и абстрактном. Узок круг этих тем. Страшно далеки они от народа. Как в булгаковское время несостоявшиеся московские дворники устраивали судьбы «каких-то испанских оборванцев», так и сейчас парижские студенты пекутся об оборванцах палестинских. При этом, само собой, тому же парижскому студенту будут глубоко безразличны страдания его собственной тетушки, вынужденной продать дом из-за бесчинствующих в округе арабских подростков! Заботы общества специально перенаправляются с ближних на дальних. Об этом приеме писал Льюис в «Письмах Баламута»: «Главное – направлять его злобу на непосредственных ближних, которых он видит ежедневно, а доброту переместить на периферию так, чтобы он думал, что испытывает ее к тем, кого вообще не знает. Тогда злоба станет вполне реальной, а доброта – мнимой. Нет смысла разжигать в нем ненависть к немцам, если в то же время в нем растет пагубная доброта к матери, к начальнику на работе и к соседям по трамваю».
Начинать надо именно с реальных, а не с абстрактных вопросов. Представьте хорошо знакомую каждому ситуацию. Родственник или добрый знакомый приезжает погостить на пару дней и остается на неделю, потом на вторую. Хозяин пытается сохранять спокойствие, но, в конце концов, не выдерживает и предлагает гостю убраться восвояси. Можем ли мы назвать его гостененавистником (буквально: ксенофобом)? Разумеется, нет. Отчего бы не позволить хозяину сказать, что ему не нравится поведение гостя или даже само его присутствие? При этом даже неважно, прав ли хозяин в своих оценках. Errare humanum est, и любой из нас может сильно заблуждаться, например, относительно экономической роли мигрантов, но никто не вправе спорить с утверждениями: «я считаю, что мигранты мешают», «я хочу, чтобы их не было в моем городе». Можно спросить о причинах наших мнений и желаний и попытаться доказать несостоятельность этих причин, но нельзя сказать: «нет, ты так не считаешь», «нет, ты этого не хочешь». Такой ответ следует считать грубейшим попранием принципов равенства.
Кроме того, это просто опасно. Не страшно, если кто-то кому-то случайно наступил в трамвае на ногу, страшно, когда тебе запрещают сказать: «простите, вы стоите на моей ноге». К сожалению, не будет преувеличением сказать, что современный мир поделил людей на две расы, поставив с одной стороны полноценную в своей толерантности часть человечества, а с другой – гомофобов, исламофобов, шовинистов и прочих унтерменшей. В этой ситуации у людей практически не остается возможностей для нормального изложения своих претензий к соседям. Изволь притворяться, будто тебя ничего не раздражает в привычках человека иной культуры, вместо того, чтобы прямо и уважительно изложить взаимные претензии, решить все вопросы к обоюдному удовольствию и в дальнейшем наслаждаться мирным сосуществованием, раскланиваясь при нечастых встречах!
Вот, например, Брейвик не любит мусульман. И что дальше? Я не считаю преступлением, что кто-то не любит мусульман, христиан, блондинок или даже (о ужас!) представителей какой-нибудь национальности. Свобода совести предполагает право любить то, что тебе нравится, и не любить то, что не нравится. Преступлением можно считать только попытку силой навязать другим свои симпатии или антипатии. Однако же политкорректное и толерантное общество решает эту проблему самым «надежным», как ему кажется, способом: протягивая колючую проволоку через душу человека, через его мысли и чувства. Между тем эта надежность мнимая. Человек, лишенный нравственного компаса, ориентируется только по этой колючей проволоке и уже не может самостоятельно сопротивляться злу. С детства его приучали к абстрактным идеям, поэтому люди для него – абстрактное воплощение каких-то принципов или процессов. Для Брейвика – исламизации, для кого-то – еврейской опасности или чего-то другого.
Когда Аверинцев, глядя на «левых» австрийских подростков, марширующих под «кричалки и вопилки» типа «Eins, zwei, drei – Palestina frei!», вспоминал о тоталитаризме, его логика не выглядела совершенно очевидной. Теперь же, когда читаешь признание израильтянина, отказывающегося жалеть о расстреле подростков из Рабочей партии Норвегии, поскольку та прежде поддержала «вооруженную борьбу палестинского народа» (проще говоря – террор), видишь, как все замкнулось, и понимаешь, что дорога в ад была вымощена теми самыми благими намерениями, которые преисполняли Европу в последние десятилетия.
Тот же Аверинцев назвал тоталитаризм ложным ответом на реальные вопросы. Добавлю: там, где реальные вопросы не разрешается поставить, рано или поздно обязательно появятся ложные ответы. Они появились.