Литература открывается только тем, кто знает и кто хочет знать; тем, кто ищет. Как «мореплаватель, в необузданной жажде пространства»…
Странная ситуация: текстов избыток, издательств масса, торговые площади затоварены, реклама вопиет, билборды плюются, Интернет полощет сотни имён. Но не то, что мните вы, природа.
Одному из стихотворений Владимира Аристова, открывающему том его избранного, предпослан эпиграф: «По легенде, библиотека Иоанна Грозного сгорела в Александровской слободе во время зимней грозы»:
Сгорает царская библиотека,
А в слободе холодной не звонили
Лишь потому, что нет на свете человека,
Которого б той ночью разбудили…
Времена не безнадёжны, если такие поэты, как Аристов , продолжают работать и такие книги выходят
Времена не безнадёжны, если такие поэты, как Аристов, продолжают работать и такие книги выходят. Более того, скромный аристовский том, в этом году выпущенный «Инапрессом», – первое объемное ретроспективное собрание стихов поэта, изданное под плотной обложкой.
Более того. До этого у главного мастера метаметафорических касаний и уколов выходили скромные серийные брошюрки, не дававшие представления о целом. Что, может быть, правильно для эстетики, но не для цельности и полноты.
И только теперь оказался доступным контекст – уже после выхода романа «Предсказание очевидца», горсти сборников и завершения постройки тихой несуетной ниши, занять которую мог только он.
Не уноси же в музыку наш звук,
И так безмолвно море перед нами,
Без звука разве больше опустеет?
Не надо музыки, не надо звезд
Пред нашим древним морем без названий…
Важно, что первый же текст избранного называется «Музыка» (раздел «Холодная долина»), ведь одна из главных творческих задач Аристова – фиксация «летучих, нестойких соединений». Впрочем, как и у всего метаметафоризма в целом. Достаточно вспомнить название сборника Алексея Парщикова «Фигуры интуиции»…
Каждый слышит свою музыку, которая ценна нам своей предельной (дальше некуда) абстрактностью. Логика не исчезает, но ускользает, сокрытая. Интуитивный Аристов идёт дальше Парщикова: изображение принципиально неизображаемого (фигур интуиции) размывается отрывочными описаниями.
Однажды я уже написал, что стихотворения Владимира Аристова похожи на остатки древних фресок – лакуны и зияния здесь входят в состав сюжета. Собственно, они и есть сюжет.
В них рифма редка и размер нарушен, от окончательного распада формы лирику Аристова удерживают размеры. Когда-то я сравнил тексты из книги «Иная река» с брикетами оплывающего пломбира. Теперь стихи Аристова кажутся мне стенограммой колебания пламени; не огня (свечи или костра), но пламени – окраинных его язычков, имеющих цвет серебра или даже платины. Тревожные нервные окончания:
Отсюда мы глядим сквозь расстоянье,
Где кружатся предметы нашей жизни.
Модели первых чувств людских
На дне огромной взрослой ночи,
Как мы испрашивали вам названья…
Очень важно, что основу нового сборника составили поэмы, ожерелье циклов, архипелаг смысловых единств: «Появление человека» и «Возвращение с ветвью», сама «Иная река» и стихи, окружающие «Иную реку».
Так у сборника проявляется хребет, геополитическая ось, дополнительное измеренье, проступающее на поверхности кристаллами соли, внешний сюжет. Но и это был бы не Аристов – внешний сюжет у него не распутывает фабулу, но напротив, запутывает её, затемняет.
Владимир Аристов (фото: vishnevetsky.livejournal.com) |
Цельность этих рассыпчатых кусков невероятно важна – с одной стороны, все эти типичные аристовские перепады давлений, настроений и описаний оказываются уложенными в строгую форму.
С другой – дополнительное единство сообщает соседним, как бы формально и тематически несвязанным отрывкам, функцию тех самых фрагментов, из которых и состоит огромная осыпающаяся фреска о сотворении мира.
Все воздушные этажи, промывы,
Где вещам уготованы ниши,
Только в вагоне пустом –
Черешни косточка в оболочке воздушной
И кукурузы изъеденный тенью початок,
Что проходит на плитах наклонных дощатого пола.
Вот открытая до истока вещь,
Ты меня ждёшь
Томительней тени от лестницы, прислонённой за дверью.
Тёмной щетиной темноты заплаканной ощупать вас.
Городские виды чередуются здесь с природными стихиями, известняк – с камнями и песком, чувства с явлениями. «Лирический герой», как говорят в таких случаях, – это не сам поэт, не какой-то конкретный Владимир Аристов, но точка, из которой видно во все стороны мира, вместилище чувств и впечатлений, связанных друг с другом где-то за сценой.
Пишем «Аристов» и два «Айги» в уме. И Хлебников, переписанный Драгомощенко. И «Убийство в соборе» Томаса Стернза Элиота, переведённое поздним Заболоцким. И следующую стадию растворения (окисления) Мандельштама в «океане вещества», где «полторы воздушных тонны, тонны полторы…» И автоматическое письмо и письмо-на-автомате, расшифрованные эру спустя.
Бытовая феноменология, соскребание налёта. Зря, что ли, Володя Аристов комментирует трактаты Шпета, участвуя в международных шпетовских комиссиях и конгрессах?!
Он чувствует давление всех атмосфер как своё собственное, кровяное, этнограф и экуменист; сторонний наблюдатель, как птица или дым.
Забытое, чрез край сундука,
Затканное, прочное, нежное горе
Втекает в молчаньи осеннего дня,
Ещё сохранив очертания звёзд домотканых…
Я читал книгу, изданную «Инапрессом», несколько дней, спустившись в метро. Обычно отгораживаешься («они в метро спускаются, чтоб спать…»), включив айпод и вставив затычки в уши; в этот раз июльскую духоту мне раздвигали медленные, прохладные строки. Становилось действительно прохладно, действительно свежо. Скорый поезд ветра шумел в ушах, донося дыхание моря, спрятанного за поворотом тринадцатой по счёту ветки столичного метрополитена.
Есть рассветное чувство –
Верней,
Чем жеманный снег на манжетах,
Что стекает во сне в метро…
Где теперь сокрыта литература?
Да всё там же, на конечной станции, первый вагон из центра.