Информация о новинке сначала появилась в прессе, в считанные часы фотография облетела весь Рунет, блогеры в ужасе, редкие веб-отморозки пожимают плечами: «Ну и чо?» Субмарина изображена в момент падения на дно – нос уткнулся в песок, хвост застрял в подводных скалах. Внутри 118 членов экипажа. Кто-то уже погиб от взрыва, кто-то мучительно умирает от удушья. Тот, кому пришла в голову идея изготовить такой товар, похоже, этого не понимает. Те, кто взял его на реализацию, – тоже. Интересно, понимают ли это рыбки?
Уважаемый ИП Горелик. У меня к вам большая просьба – уберите, пожалуйста, свой «домик» из магазина. Или хотя бы поменяйте название. Пусть это будет просто подводная лодка. Или субмарина капитана Немо. Этот герой не обидится: он существовал только в воображении писателя Жюля Верна, которого тоже давно нет.
Очень может быть, что завтра кто-нибудь придет в магазин и просто разобьет ваш «домик» об пол. Или так: купит – и тут же разобьет. Может быть, он даже загремит в милицию, но дело о мелком хулиганстве сразу примет широкий общественный резонанс, и этот человек станет героем, а вы окажетесь в грустном виде. А может, он ничего не купит и не разобьет, а просто напишет заявление в прокуратуру и будет прав. Я сам напишу заявление в прокуратуру и буду прав. Я уже его написал. Уважаемая прокуратура, прошу считать этот текст официальным обращением. Дайте, пожалуйста, юридическую оценку этому факту – со всеми вытекающими последствиями. Если этого не произойдет, послезавтра у нас появится компьютерная мочилка «Беслан» и комиксы на тему Холокоста.
Я не знаю, в каком состоянии психика того человека, который успел купить один из экземпляров «домика «Курск». Надеюсь, он просто не понял, что купил. А вот за его рыбок я очень боюсь. Им в этом домике жить. Один дом с таким названием я уже однажды видел. Тот, кто в нем жил, плохо кончил.
Это было в чувашской деревне Веремсют. «Курск» был скорее похож на храм. Я увидел его километров за десять – он стоял посреди огромного холмистого поля, засыпанного капустным листом цвета морской волны. По мере приближения «Курск» становился все выше, как будто выходил из-под воды. Это сходство усилилось, когда я подошел вплотную: вокруг «подводной лодки» был вырыт широкий ров, наполненный водой. «Курск» возвышался над водной гладью. Круглые окна-иллюминаторы, синий купол, напоминающий рубку подлодки, а над ним... что это? Крест?
Через полтора часа, когда я насилу разыскал хозяина дома Михаила Смирнова и он провел меня на «колокольню», крест оказался розой ветров. Север – юг – запад – восток. «Все точно, как по компасу, – хвастался Михаил. – Север у меня действительно смотрит на север, а юг – на юг. Старушки часто издалека путают мой дом с храмом и крестятся. Я уже привык».
Круглые окна-иллюминаторы, синий купол, напоминающий рубку подлодки, а над ним... что это? Крест? |
– Вот этот ров вокруг дома я в их честь два года рыл.
Во рву Михаил тоже разводит рыбок. Карпов. Михаил – фермер, хотя ему больше нравится слово «крестьянин». У него 11 гектаров земли, на которой он выращивает овощи. Одной капусты в трюм «Курска» он складывает 22 тонны. А карпов решил запустить в качестве эксперимента. 10 000 мальков через год нагуляют по килограмму каждый — получится 10 тонн живых денег.
Смирнов — единоличник, его в деревне не любят. Он даже ни разу не воспользовался «правом ниме». Есть у чувашей такой обычай. Это слово с ударением на последнем слоге можно перевести на русский примерно так: «всем миром». Закон ниме гласит, что любой житель деревни имеет право призвать к трудовой повинности всех остальных. Например, срочно построить дом. Или выкопать колодец. Объявляешь ниме – и односельчане возводят тебе стены и крышу за пару дней. Ты их, само собой, кормишь, поишь, а главное – воспользовавшись ниме один раз, уже будешь по гроб жизни обязан участвовать во всех ниме своего села. Михаил Григорьевич первый в Веремсюте, кто от ниме отказался. Он всем платит деньги. «Не хочу, – говорит, – зависеть от других». «Ну и дурак», – говорят за глаза односельчане. В глаза – боятся. Характер у Смирнова сложный, а поступки непредсказуемы. За год до нашей встречи он шокировал весь чебоксарский рынок тем, что погнал рэкетиров с топором в руках. В другой раз заезжие с Кавказа коммерсанты попытались сунуться в трюмы «Курска» – его капитан взялся за ружье и не выстрелил только потому, что обидчики оказались смышлеными и вовремя сделали ноги.
Я вернулся в Москву, опубликовал о крепости «Курск» репортаж. Через год звонит незнакомый житель Веремсюта и жалуется: «Что ж вы сделали с нашим Смирновым!» – «Что я сделал с вашим Смирновым?» – «Да он как увидел статью про себя – совсем с ума спрыгнул. Чуть кто ему что-нибудь поперек — тут же в нос ее тычет и кричит: «Да вы знаете, с кем связались?! Да я вам такое устрою, что мало не покажется!» Письма стал всюду писать, на «беззакония» жалуется, фермерство совсем забросил. Короче, погибает человек».
Еще через год снова звонит тот же доброжелатель: «Исчез Смирнов наш. Сгинул, как подводная лодка. Одни говорят, что в психушку его увезли. Другие – что в землю зарыли. Третьи вроде в Москве где-то видели». – «И что, – спрашиваю, – опять я виноват?» – «Не знаю... Мы тут думаем так: это все из-за «Курска». Он еще когда его строил, уже начал вызывать у нас беспокойство. Зачем с такими вещами шутить? Не надо. Правильно я говорю?»
Уважаемый ИП Горелик. Уберите лодку, не играйте с огнем. Я человек не суеверный, но мне почему-то кажется, что память о 118 погибших — это не просто несколько килобайт информации. Делать из нее домик для рыбок – это первый шаг к сумасшествию. Берегите себя.