– Барсу двух элементов не хватает, – показывает Нонна Кипоть, преподаватель Суджанского колледжа искусств имени Н.В. Плевицкой, на деревянные заготовки для изразцов, разложенные в кабинете художественной керамики. Для настенной глиняной картины – две крупные пятнистые кошки вокруг стилизованного древа – требуется девять, а есть семь.
– Зверь-пардус, – уточняет Юрий Спесивцев, народный художник России, старейший преподаватель колледжа, создатель отделения керамики. По определению коллег – «человек-синоним», в смысле «говорим Спесивцев, а подразумеваем все гончарное дело в Судже». – Он же гепард. А также вполне допустим барс, да…
Звери, казаки и другие традиционные резные доски – работы Александра Полякова, земляка и младшего коллеги Спесивцева. Итоги поисков, раскопок и восстановления старых образцов суджанской керамики – возраст у которой совсем немногим меньше, чем у основанной во второй половине XVII века Судже, в то время крепости на землях Дикого Поля. Казачий мастер Поляков умер прошлым летом, не дожив до 55. Эвакуировался из Суджи – «будем считать, вместе со всеми», говорит Нонна Кипоть. Это означает – в первой декаде августа 2024 года и фактически без вещей. Тем более – в случае Полякова – без собрания собственных работ и обширной коллекции предметов быта XIX века.
Все это доставлено в Курск военными уже после смерти мастера, когда позволила обстановка в освобожденном районе. Старинные прялки, утюги, лечебный женский корсет редкой работы и прочее – на хранении в областном музее с нынешнего февраля. Резные иконы – у семьи Полякова. А доски для изразцов – по принадлежности, среди коллег и студентов колледжа имени Плевицкой. Минус утраченное, разумеется.
– А утрачено, конечно же, многое, – то ли предполагает, то ли утверждает Спесивцев. – Но ведь могло бы и все пропасть…
– Вот кто бы говорил, – не выдерживает Кипоть, выразительно посмотрев на старшего учителя.
– Разве можно было так, Юрь Степаныч, – присоединяются к ней коллеги. – Мы очень за вас боялись, правда...
– Ну иди, иди сюда. Все идите, – зовет художник Спесивцев, отложив опорную палку (еще довоенный инсульт и фирменная фраза «одной стороны нет, зато вторая осталась»).
Художник Юрий Спесивцев. Фото: Юрий Васильев/ВЗГЛЯД
Коллеги обнимаются.
– Сколько не виделись. И на работе сколько времени уже не был, – говорит Спесивцев. Не виделись с того же августа. Спесивцев и его старший брат Михаил провели семь месяцев под украинской оккупацией.
Прошлым мартом почти всех, кто по состоянию на прошлую весну оставался в Судже и окрестностях, централизованно вывезли в Курск. Спесивцевы, однако, покидать свой дом отказались наотрез. Поддались на уговоры буквально только что, незадолго до первой годовщины освобождения. Живут теперь под Курском, в деревне Кукуевка. В Суджанском колледже – нынешнего, курского размещения – Спесивцев впервые.
– Я Юрия Степановича понимаю, – чуть позже признается преподаватель Кипоть. – Меня б туда, в Суджу, обратно запустили, так я бы там и осталась насовсем. На Гончаровке жила – пригород, что ближе к Украине. От Гончарной горы название – где основатели нашего промысла селились...
* * *
По спискам в Суджанском районе – чуть меньше 25 тыс. жителей. Из тех, что эвакуировались полтора года назад и прошлой весной, суджанскую регистрацию – и, следовательно, желание вернуться, когда будет можно – сохраняют почти 20 тысяч. Не уехали из своих домов ни от ВСУ, ни тем более потом, по разным подсчетам, полторы сотни: 50 человек в Судже, остальные по району. Попытаться вернуть каждого из них на «большую землю» – отдельная спецоперация. Немножко военная – прежде всего в том, что помогает нейтрализовать дроны противника. Но в основном все же, скорее, дипломатическая.
Алексею Спиридонову, например, за год удалось уговорить на переезд десятерых, включая братьев Спесивцевых. Много ли это, мало – рассуждать отказывается. Больше него, впрочем, кто-либо смог едва ли. С прошлого лета Спиридонов – глава Суджанского района. А до того – руководитель областного центра «Патриот». Сотрудники которого, помимо прочего, занимались эвакуацией жителей приграничных районов Курской области.
– Не хотят оставлять свою территорию, дом, родовое поместье. Хотят жить на своей земле, своим хозяйством, – формулирует районный глава Спиридонов. – Сертификаты [жилищные] дают, квартиры дают – но это же квартира, не свой дом. Им надо выйти на улицу, обсудить соседа дядю Ваню, который вот только что зарезал свинью и будет делать кровянку, а также холодец. Бабу Маню обсудить, у которой коза сбежала... Жить на своей земле и со своей землей – вот как они привыкли. А город их сдавливает.
– Если сразу не уехал, то зачем ехать потом? – спрашивает художник Спесивцев. – Я, кстати, не знаю, доехал ли бы я тогда – со своим организмом, только на одну сторону рабочим. Вы же в курсе, как полтора года назад вывозили? Как Бог на душу, вот как!
* * *
– Больше 70 человек, что ли, в итоге, – подсчитывает Иван Ильин, житель села Черкасское Поречное, тех, кого в августе 2024 года увозил из Суджанского района на своей машине. – Уезжали иногда по девять человек в машине. Один сосед в багажнике моем ехал. «Саня», говорю, «дружище, оставить тебя не оставлю. Но место у меня есть только здесь. Так что живо прыгай под крышку». Ну в тесноте да не в обиде. Три километра по полю он у меня в багажнике тарахтел, под 140 км скорость. Потрепало соседа, зато жив... Другой раз бабулю лежачую в прицеп грузили: «Ничего, зато в холодке поедешь», говорили ей, «а не в жаркой душной кабине». Представь, довезли!
Одних спасенных Ильин время от времени встречает в Курске. С другими – в постоянной переписке. Особенно с теми, кто не просто спасся, но и включился в снабжение гуманитаркой для мирных и для солдат.
– У меня начиналось с конфет и хлеба тем же летом 2024 года, – вспоминает Ильин. – Туда – вот такой груз, обратно – людей везу. Дальше – больше: тепловизоры, дроны, рации. Перезнакомился со всеми на передовой. Когда в «БАРС Курск» пригласили, пришел на полугодовой контракт не задумываясь. В конце того же августа, одним из первых. В региональном батальоне дорос до комроты.
До войны Ильин был профессиональным боксером – «значит, спортивная дисциплина», поясняет он. Пригодился и опыт службы в полиции, откуда ушел лейтенантом.
В Суджанском районе волонтер Ильин последний раз был в феврале.
– Есть единичные дома в пригодном состоянии, – оценивает он предстоящий объем восстановления. – Но после зимы – такая же снежная у нас была, как у вас в Москве – там вылезет все что угодно. Сырость, грибок. Присмотра-то нет. Природа после такого снега возьмет свое. То, что ВСУ недобрали. Заехать обратно – вот взять и заехать – будет проблематично...
* * *
– Я только на расстоянии могу потери оценивать, – оговаривается Александр Фесенко, директор колледжа имени Плевицкой. В Судже после освобождения он не был ни разу, хотя вызывается постоянно. В кабинете директора – многочисленные суджанские ковры. Узоры – разнообразные, включая канонические, двухвековой выдержки розы на черном фоне.
– Вывез муж нашей преподавательницы, – объясняет Фесенко. – Привез наши трудовые книжки, зачетки – которые сохранились. И вот эти ковры, которые противник не украл.
Разграблено, по отзывам побывавших в училище военных, волонтеров, эвакуированных после оккупации, многое.
– Семь баянов и аккордеонов, которые миллионы стоят – сперли! – перечисляет директор. – А вот рояль, подаренный президентом по программе федеральной, остался. Как и все фортепиано. Не было, видимо, у противника такой техники, чтобы вывезти. Или интерес только к баянам возник, если о музыке говорить.
О том, что будет с суджанскими фортепиано после нынешней зимы, учитывая, что здание колледжа сильно пострадало от войны, Фесенко предпочитает не думать: «Окон нет, крышу посрывало – будем надеяться, [в рояли] не накапает».
– Тут что вернулось, то и хорошо, – рассуждает он. – Муфельную печь гончарам, другие специальные вещи для керамики – удалось вернуть. Остальным обрастаем здесь – от оргтехники начиная. Мы заканчивали расшифровку и оцифровку народных песен – утрачено все напрочь…
* * *
– 250 лет нашему суджанскому ремеслу, – говорит Александр Савченко, заведующий в колледже ковровым делом. – Можно по вершинам считать, а можно по упадкам. Точнее, по их количеству. Поехали?
Первый и второй упадки – понятно: Великая Октябрьская, Великая Отечественная. После войны в Судже – ремесленной, промысловой – сделали централизованную ковровую фабрику. Там Савченко, отучившийся в Строгановке, был главным художником; «Станковая живопись, эмали-финифть, гобелены – многое могу». Фабрика мощная: пять цехов, в том числе один по гобеленам – «дело редкое, не у всех есть». Соответственно, третий упадок суджанского ковроткачества случился в 1980-х, когда Суджанская фабрика сгорела.
– Напрочь. Ни проектных документов не осталось, ни технических рисунков. Еле-еле спасли несколько станков, – вспоминает заведующий ковровым делом.
Осталось ли в Судже после оккупации хоть что-нибудь, в том числе из инвентаря, спасенного 40 лет назад, – завотделением Савченко, как и директор Фесенко, не знает. Но с уверенностью констатирует пятый упадок районного ковроткачества – если за четвертый считать 1990-е, по общепринятым причинам.
Одно из произведений суджанских художников. Фото: Юрий Васильев/ВЗГЛЯД
– Восстанавливается все каким-то образом, – не очень конкретно, зато весьма точно отвечает мастер ковра, притормозив у очередного спасенного суджанского ковра – авторский, крутой: годовщина Курской битвы, 2023 года, то есть перед событиями.
Пара десятков ковров в наличии – уже что-то. При том, что процент потенциально утраченного – гораздо больше. И подсчету пока что не поддается.
– Нас судьба балует, – уверен Савченко. – Да, мы потеряли многое и сами еле ноги унесли. Я сам [в августе 2024 года] объезжал воронки на скорости, чтобы бабулек – полная машина бабулек – не растрясти и отвезти нас всех как можно дальше от беды. Но в том, что все каким-то образом восстанавливается – мы баловни судьбы! Не предполагали, что вновь придется пережить войну. Но – переживаем же? Все нам помогают. Театр [областной] недавно четыре ткацких станка подарил. Живем!
* * *
– А как мы гончарный промысел восстанавливали с ныне ушедшим Поляковым, – вспоминает Юрий Спесивцев. – Тут черепок нашли. Там обломок. Соединили, где можно, посмотрели, что получилось, а сверху свое мастерство добавили. Вот и жизнь в дело возвращается!
Отец Александра Полякова, суджанского мастера керамики, погиб в оккупации. Официально – пропавший без вести. По нескольким свидетельствам – вышел за водой, был застрелен.
– Никак особо интересно я [во время оккупации] не жил, – говорит Спесивцев. – Я все время работал над книгой – про Суджу, про ее начало. Эта работа закончилась, теперь ее надо перевести в печатный текст. Есть двое помощников, уже вторую часть [в ноутбук] набивают – большая сложность все это воедино сбить.
– От руки, конечно, – подтверждает глава Суджанского района Спиридонов. – Он еще до всего в архиве древних актов документы просил разыскать, ему присылали энтузиасты. Самому интересно, что у Юрия Степановича получится!
– Ну правда, ничего в оккупации интересного, – настаивает Спесивцев. – Ну украинцы. Ну ходили туда-сюда. Ну пьяные. Ну автомат на меня наставляли. Один раз сижу во дворе, рву малину. И вдруг у соседа моего – голоса: украинские солдаты. Присматриваюсь – у них сумка вещей наворованных, большая. Один говорит: «А Суджа был богатый город. Смотри – трусики женские». Другой говорит: «Я такие видел в Киеве в магазине, они там 500 гривен стоят». Меня смех разбирает – я вспомнил «Свадьбу в Малиновке» и Попандопуло: «Не, я такой фасон не ношу». Но главное – не ржать, а то убьют. Задавил смех, дальше слушаю. «Давай, – говорит один другому, – их подарим командиру. Он такие вещи очень любит!» Я от смеха трясусь, и кусты малины трясутся. Они насторожились, но ушли. Я жив, книга готова… дай Бог, как выйдет – так и скоро домой!
* * *
– Здесь, в Курске, трудно объяснить, как все произошло, – возвращается к августу 2024 года Татьяна Грищенко, глава районного центра народного творчества. – Вот мой сосед по Судже. У него все хорошо: получил сертификат, купил на него дом, нашел деньги на обустройство – потому что понятно: любой сертификат отражает прежние цены, за год с лишним успевшие уйти вперед. Познакомился с соседом – тот житель Курска. Сидят, выпивают. А сосед спрашивает: «Так я не понял, каким образом вы из Суджи без ничего приехали?» Не понимают люди до сих пор, в каких условиях мы оказались, как уезжать пришлось…
– Ничего плохого в этом нет, – полагает Светлана Фурчева, худрук нескольких певческих коллективов Суджи. – Пока сам не попробуешь – не осознать. Чего греха таить, когда в Донбассе все происходило, все восемь лет, и люди к нам [в Курскую область] ехали – мы что, очень вникали? Мы знали, что где-то идет война. Почитывали про нее время от времени, посматривали, когда в новостях показывали. Не более того. Разве что, когда в Одессе людей сожгли – ну тут врать не буду, в голове не уложилось и до сих пор не укладывается. А так – ну ужас, но не с нами же…
К счастью, говорит Фурчева, «той ночью» она была в Курске:
– Приехала в гости – так в гостях и осталась. Выезжали мои родители и брат с семьей. Выехали в семь утра, мама – из приграничного села Гоголевка. Во время последнего разговора она крикнула: «Кассета». И потом до двух часов ночи дозвониться до нее я не могла. С тех пор, – Светлана Васильевна накручивает на палец прядь волос, – приходится мелироваться.
Глава районного центра народного творчества Грищенко была «категорически против выезда», пока на ее улице не приземлилась «Баба-яга»:
– Сама, со всеми подарками на подвесе. Дочь отправили ранним утром, сын уже был в Курске, мы выехали после обеда – в соседний Большесолдатский район, к двоюродной сестре. Ненадолго, как думали. Ни документов не взяли, ни вещей. Рассчитывали переночевать и вернуться. Мама-то более прозорливая оказалась: хотя бы ночную рубашку взяла…
– На пятый день после эвакуации собрала свои коллективы, – вспоминает Фурчева. – Трое в Рязань уехали, а остальные рядом остались, в Курске. Пришли ко мне, чаепитие перешло в репетицию. Еще толком не отошли, растерянные, особенно детки – а уже поют…
Фурчева, если что, считает себя богатым художественным руководителем:
– У меня остался ноутбук с «минусовками» – сокровище просто! Друг две колонки небольшие подарил. Зал нам выделили власти, спасибо им. Кстати, помещение с гончарами делили: они лепят, мы поем. Сначала злились друг на друга, мешали. Потом привыкли и сдружились... Дважды взяли Гран-при на престижных фолк-фестивалях – всероссийских. После освобождения – конкретно району спасибо – вывезли из Суджи куклы народные и часть костюмов, которые были в нашем ДК.
Теперь один из сценических костюмов – реликвия, сообщает худрук Фурчева:
– То ли от осколка горячего, то ли от еще чего. Выступаем в меченом костюме. Не сочли за вещь оккупанты, стало быть. Не нужна им культура – в отличие от остального...
* * *
– Пришла женщина: «Помогите вывезти отца», – начинает очередную эвакуационную историю глава района Спиридонов. – Вроде согласился [на эвакуацию]. На практике это означает, что ты к нему приезжаешь, а он говорит: «Нет, сейчас не поеду. Давайте еще через недельку». Договариваешься на стопроцентную готовность, военный комендант проверяет, что человек собран – тогда двигаемся.
«В Суджанском районе есть все, кроме света, газа и водопровода». Странная, на первый взгляд, фраза, которой время от времени пользуются областные администраторы, довольно точно описывает жизнь тех, кто остался в районе.
– Ну вода есть, колодцы и прочее. Генераторы есть, у кого имеются. Печки топятся, – перечисляет Спиридонов. – Продукты, спасибо военным, мы передаем через комендатуру. Каждые две недели возим продуктовые наборы от администрации области. Хлеб возим – таможня курская, например, ежемесячно дает сто буханок, я отвожу… Недавно просьба была – сена корове привезти. С бензином для генераторов помочь не можем, опасно возить бензин – тут в основном армия людям помогает...
– Батюшка мой как раз в ту поездку бензин и вез, – вспоминает Евгений Шестопалов, преподаватель Суджанского колледжа, один из создателей семейного фольклорного ансамбля «Криница», где выступает с братьями и детьми («Гран-при, телевидение, первые места – все у суджанских артистов», законно гордится Спиридонов). – К Спесивцевым, для их генератора. Говорил, что ехать надо. На обратном пути с ним все и случилось.
Евгений Шестопалов. Фото: Юрий Васильев/ВЗГЛЯД
Настоятель Свято-Троицкого храма в Судже, протоиерей Евгений Шестопалов – отец педагога Шестопалова – попал под украинский дрон накануне Рождества, завершая очередную поездку к остающимся на малой родине. Летом 2024 года он вывез около 120 земляков, гуманитарка с тех пор – постоянно и без счета. Теперь же отец Евгений – в состоянии «стабильно не очень, но слава Богу живой»: под сотню швов, на излечении уже третий месяц.
– Допустим, [за время оккупации житель Суджанского района] сохранил огород, – рассуждает волонтер Ильин. – Сохранил птицу и скотину – это уже сложнее, но бывает и так. Военные наши подбрасывают поесть, район – хлеб и одежду по сезону, если надо.
– И что же, со всем этим можно жить?
– Скорее, выживать. Наверное, человек просто акклиматизировался, привык, – предполагает Ильин. – То ли на морально-волевых, то ли настолько свою землю любят, что не хотят ее покидать. Даже ради благ цивилизации, которых на малой родине больше нет. Пока нет, – поправляется Иван.
– Хорошо же, что Спесивцев [в Курск] приехал, – уверена Нонна Кипоть. – Это мы так можем говорить, мол, была бы возможность – уехали бы на родину в район. А Юрию Степановичу и подлечиться надо, и социальные выплаты оформить, и поглядеть, как мы тут, [отделением художественной керамики] поруководить.
* * *
Руку в поддержку Спесивцев примет с благодарностью. А если некому помочь – «что ж, можно и самому по лестнице», говорит он. Либо на второй этаж, где квартируют собственно суджанские гончары. Либо в администрацию колледжа – на четвертый. Все, что скрепляет Суджу, прежде всего для эвакуированных жителей района – колледж Плевицкой, районная администрация, соцслужбы, дом культуры и пр., – теперь живет в центре Курска в некогда заводском здании.
– Мы единственный, наверное, район, который запустил сразу девять школ в формате очного обучения, – подчеркивает глава Суджанского района Спиридонов. – Спасибо Курску, пустил нас на подселение в свои учебные заведения. Спортшкола живет. Культура начала показывать себя – ну сами слышите да видите. Спасибо Александру Евсеевичу [Хинштейну, губернатору Курской области], помог нам всем собраться – в здании бывшего завода «Электроаппарат». По всему Курску были раскиданы. Для хорошей работы мы должны все быть вместе. Преподаватели, студенты, чиновники районные – жители Суджанского района, такие же, как все: пострадавшие. Дай им условия – они и работать будут лучше, и друг к другу добрее, разве нет?..
– Дома у нашей семьи разбиты. Сами в вынужденных гостях. Улиц нет, города нет, – перечисляет Татьяна Грищенко, центр народного творчества Суджанского района. – Даже что с предками нашими, которые на кладбище в Судже лежат – мы не знаем, целы ли могилы.
– Я-то знаю, что отцовская целая, а дядина и тетина – разбиты. А многие-то – нет, не в курсе, – говорит Фурчева.
Про дом родителей в Гоголевке она тоже в курсе. Дома – нет, и по волонтерским свидетельствам, и по спутниковым снимкам. Не исключено, полагает Фурчева, что сожгли специально: ее «старшие» занималась гуманитаркой для бойцов в ДНР – «сезонные вещи доставали, переправляли нашим. И знали о том все». Цела ли ее собственная квартира в Судже – «трехэтажка близ хлебозавода, около станции, еще «Пятерочка» там неподалеку» – не очень понятно даже через год:
– Летом еще стояли. Все повыбито, поразбито – но стены на месте, уже хорошо. Родные без дома совсем, но уехать успели – очень хорошо…
– Гуманитарка, да. Опасно.
– Да не только, – говорит Фурчева. – Уже ведь известно, что где фотографии родных в форме находили – там всех [оккупанты] убивали. Иногда – очень нехорошей смертью. А моих фоток у родных немало в Гоголевке оставалось…
Лейтенант Фурчева полтора десятка лет назад служила в женской колонии. Как кадровик (по работе с личным составом) и контролером тоже, «два раза в неделю на сутки заступала»:
– Пела для них, пригласили поработать, – объясняет она. – Поработала недолго, не очень мне там понравилось. Не зря на этой работе год за полтора идет. Зато теперь, когда кадры оттуда смотришь – все узнаешь, каждый поворот в коридоре, каждое здание. Больно смотреть теперь…
Колония, где работала Фурчева, находилась в Малой Локне. Дальнейшее известно: позывной «Отмель» и подвиг его бойцов, остановивших прорыв ВСУ к Курчатовской АЭС.
– Наша Брестская крепость, – кивает Грищенко. – Еще и потому, наверное, не едут [из Суджанского района], что уверенность есть: такое не повторится больше, раз так нас защищали солдаты. Ну и чего дергаться?
* * *
– Художественное проектирование. Задание – создать номер дома. Чтобы далеко видно было, и чтобы красиво, – объясняет гончар Нонна Кипоть действия второкурсницы Алины, под чьими руками приобретает приятную форму глиняный знак с цифрой «17».
– У меня под Суджей другой номер дома, – говорит Алина. – Не знаю, сохранился ли дом. Мне 17 просто.
– Сувенирную продукцию уже готовим, – заведующий ковровым делом Савченко обращает внимание на юную ткачиху, собирающую по нитям небольшой коврик с надписью «Суджа». – Освободят все, безопасно станет, хлынут туда туристы – встретим их сувенирами. Деньги нужны очень.
– Я в Куриловке жил, это под Суджей, – говорит Фесенко, директор Суджанского колледжа искусств. – Молил Бога, чтобы там кости сложить. Может, и не суждено будет. Дом там построил десять лет назад – маленький, шесть на восемь, двухэтажный. Не знаю, есть ли он. Что Господь даст, то и приму.
Директор Суджанского колледжа искусств Александр Фесенко. Фото: Юрий Васильев/ВЗГЛЯД
– Дом наш был в центре города, возле колледжа. Ничего там не осталось, полностью сгорел, – показывает фото Евгений Шестопалов – средний. – Двадцать семь полных женских костюмов курских собрали – бесценные, традиционные. Вся моя коллекция музыкальных инструментов – вплоть до редчайших: виола да гамба, духовые уникальные. Все фото, все [фольклорные] экспедиции, все книги и архивы. Один терабайт вывез только; по количеству наших экспедиций, по результатам их – это крохи просто...
– Мне вообще надо в Судже быть, – говорит народный художник России Спесивцев. – Но в книге, которую пишу, есть, надеюсь, важность для нас, для города. Надо ее закончить.
– Все [эвакуированные домой] не вернутся, и мы это понимаем, – говорит глава администрации Спиридонов об уехавших из Суджанского района. – Но общее настроение – вернуться. Как будет на момент возврата – посмотрим по факту. На котором будет основан план восстановления, воссоздания Суджанского района.
– Будем надеяться все же, что вернемся, – формулирует волонтер, ветеран «БАРС Курск» Ильин. – Что война кончится, что власти помогут отстроиться. Это наша земля, мы хотим на ней жить. И это встречает полное понимание руководителей.
В ожидании Ильин вновь вернулся к волонтерству. В родном Черкасском Поречном, правда, живых не осталось – только собаки и кошки, которым он по дороге насыпает заранее купленный корм. Тот же сельсовет, что и Русское Поречное – и те же военные преступления Украины: десятки убитых и пропавших без вести сельчан. Волонтер Ильин со своими товарищами сейчас ищет в Суджанском районе погибших – солдат и мирных. Нашлись останки десятерых военных. Тел жителей – пока нет.
– А вдруг не находятся, потому что живы? Ну может ведь такое быть?
– По календарю – тому, сколько на нем времени прошло – приходится смиряться, что уже всё, – говорит Ильин. – Если вдруг получится так, как вы говорите – вдвойне будет хорошо. Втройне. В любое количество раз, что назначите. Но если мы находим кого-то даже неживым – будет огромный плюс. Домой, так сказать, вернуться к родным – это всегда важное дело… Снег сойдет – вернусь к поиску. Под снегом же точно никого не найдешь…
– Видите же, – показывает Александр Савченко на гобелен, посвященный трагедии Суджи времен Великой Отечественной – из тех, что удалось найти после оккупации. – Суджа – купеческий город, каким он был. Обычный дневной свет. В центре – смещение, обрыв, сдвиг, и цвет становится кроваво-красным. Здание женского института, храм, театр – был у нас, да… Ничего этого в Судже после фашистов не стало.
– Вернетесь, оцените потери – будет новый гобелен?
– Мысль, – подумав, говорит суджанский мастер ковроткачества. – Только сначала вернуться. Все ковры – потом.