Было время, когда не существовало поверья об особом, трагическом значении августа в жизни нашей страны. Первый такой август случился в 1991 году. С тех пор прошло 35 лет, и большинство населения России уже не застало или не помнит тех событий. А я помню очень хорошо.
Утром 19 августа я отправился в Литературный институт писать вступительное сочинение, но перед тем по привычке включил радио и услышал сообщение диктора о том, что вся власть в СССР переходит к Государственному комитету по чрезвычайному положению. Ну вот, подумал я, мы дожили до переворота и до своей собственной хунты. Удивляться в то время не приходилось ничему, и идея хунты показалась мне привлекательной хотя бы ради разнообразия: давайте попробуем, может, хотя бы хунта сможет навести порядок.
Написав сочинение, я вышел на улицу, отправился на Пушкинскую площадь, оттуда спустился по Тверской к Манежной. Там находилась бронетехника, солдаты сидели на броне и стояли вокруг, к ним подходили граждане, задавали вопросы, пытались спорить. Я быстро понял, что эти солдаты не понимают, зачем они здесь, и не собираются стрелять. В перспективах хунты я в тот же миг разочаровался. Потом уже были трясущиеся руки Янаева, баррикады у Белого дома, ночное столкновение в тоннеле под Садовым кольцом – и уже 21 августа военные из Москвы ушли.
Одно из очевидных, на первый взгляд, суждений того времени заключалось в том, что переворот был направлен против Горбачева. Члены ГКЧП выступили против его политики перестройки и демократизации, нового Союзного договора, который вот-вот должны были подписать главы союзных республик. Заговорщики заперли президента СССР в Форосе, чтобы он не смог им помешать, и в перспективе, видимо, собирались сместить его с должности. Информация, которая давалась в эфир как от имени нового чрезвычайного органа власти, так и со стороны его противников, этому не противоречила.
Позднее появилась версия, согласно которой Горбачев на самом деле всё знал, против действий ГКЧП не возражал, а его заточение в крымской резиденции было имитацией. Более того, всю первую половину 1991 года вопрос о возможном введении чрезвычайного положения прорабатывался с участием самого Горбачева.
Трудно сказать, как обстояло дело в реальности, но это и неважно. Во главе попытки переворота стояли ближайшие соратники лидера перестройки, а вовсе не какие-то твердолобые коммунистические мастодонты. Геннадий Янаев, формальный глава ГКЧП, был избран вице-президентом СССР по предложению Горбачева лишь в декабре 1990 года. Валентин Павлов возглавил советское правительство лишь в январе 1991 года. Да и Владимир Крючков, которого считают вдохновителем этого неудавшегося мероприятия – тоже перестроечный выдвиженец.
Всё это были люди, усвоившие горбачевскую политическую культуру, если это можно так назвать. В основе этой «культуры» – нерешительность, непродуманность, расхождение слов с делами. Поэтому, независимо от роли самого Горбачева в августовских событиях, по сути это был апофеоз горбачевщины. Горбачев, хотел он того или нет, был духовным отцом этого странного путча. Именно поэтому поражение ГКЧП было предопределено.
Возможно, с исторической дистанции многие воспринимают Михаила Сергеевича как доброго дяденьку, но вообще-то в последние годы своего правления он не чурался силовых акций, так что некоторые ретивые демократы даже пытались налепить на него ярлык «Михаил Кровавый». Правда, проводились эти акции своеобразно, по принципу «наезд – откат» или «шаг вперед, два шага назад», причем виновными в эксцессах каждый раз назначались исполнители, прежде всего силовики, сам же лидер государства неизменно прятался в кусты.
Примерами таких акций могут служить разгон демонстрации в Тбилиси в апреле 1989 года, когда погибло два десятка демонстрантов, «черный январь» 1990 года в Баку (вооруженное подавление выступлений оппозиции, более сотни жертв), штурм телецентра в Вильнюсе в январе 1991 года. При этом всегда достигались цели, совершенно противоположные заявленным: во-первых, националистические движения консолидировались и обретали уверенность в своих силах, а во-вторых, в рядах силовых структур росла апатия. Каждый командир постепенно усваивал нехитрую идею: если поступит приказ о наведении порядка, не нужно проявлять рвение, лучше спустить это дело на тормозах, потому что руководство всё равно даст заднюю, а ты окажешься крайним. В то же время обществу внушалась мысль о тщетности применения силы государственными структурами и в конечном счете об обреченности государства, неспособного себя защитить.
Вот с такими настроениями армия была выведена на улицы Москвы. Неудивительно, что первые же случайные, они же сакральные жертвы противостояния военных и «защитников Белого дома» (Усов, Комарь, Кричевский – помните ли вы еще этих мучеников демократии?) сделали дальнейшее нахождение вооруженных людей в городе бессмысленным, и незадачливым путчистам пришлось с повинной головой лететь к Горбачеву в Крым.
Еще один тезис, который в то время активно внушался населению и во многом служил оправданием всему, что последовало за теми августовскими днями, состоял в том, что именно попытка наведения порядка нанесла решающий удар по СССР. Мол, если бы не резкие движения путчистов, республики бы не ринулись опрометью от федерального центра, а спокойно приступили к реформированию Союза.
Факты противоречат этому. Помимо того, что три прибалтийские республики и Грузия были жестко настроены на отделение, еще до 19 августа стало понятно, что Украина не собирается подписывать новый Союзный договор. С другой стороны, беловежский сговор в декабре 1991 года поставил перед свершившимся фактом Казахстан и республики Средней Азии, у которых на тот момент не было намерения выходить из Союза и объявлять о независимости.
В чем был трагический парадокс того времени? Политическая воля в стране была, но ее носителями были не те, кто стоял на страже государства, а те, кто испытывал его на разрыв. Прежде всего речь идет о Борисе Ельцине и его сторонниках. При всех пороках Бориса Николаевича в вопросах власти хватка у него была железная, что он и доказал два года спустя. Если бы он направил свою жажду власти на перехват союзных структур, у СССР еще был бы какой-то шанс. К сожалению, этого не случилось.
У тех, кто считал распад Союза закономерным и благотворным, был неубиваемый, казалось бы, аргумент: когда единое государство рушилось, никто не вышел его защищать. В самом деле, люди думали, что ничего страшного не произойдет, независимые республики будут жить дружно, как в Европе, недаром же вместо Союза создали СНГ, то есть какое-то единство сохранилось. Поезда ходят, самолеты летают, неудобства вроде ожидания на таможне и необходимости обмена валюты можно пережить, а народ всюду остался тот же, объединенный многими миллионами родственных, дружеских, профессиональных связей. В то же время власти каждой республики внушали населению: вот сейчас перестанем кормить соседей, избавимся от нахлебников и заживем как следует.
Но сегодня мы смотрим на всё это иначе. Развал единой могучей державы не просто не принес никому процветания. Он стал первопричиной абсолютно каждой проблемы, каждой трагедии на постсоветском пространстве. Причем, как выяснилось, пагубное влияние этой геополитической катастрофы с течением времени не ослабевало, а наоборот, усиливалось. То, что было немыслимо, постепенно становилось реальностью. За энтузиазмом национального строительства следовали обнищание населения, забвение общей истории, дискриминация меньшинств, фашизация политических режимов и в итоге – пролитие крови. В том числе и нынешнего российско-украинского вооруженного конфликта никогда не случилось бы, если бы не потерпел неудачу ГКЧП.
Конечно, вы скажете: кто же мог предвидеть, кто мог предугадать? Однако политикам того времени не хватило не дара предвидения. Им не хватило государственного инстинкта. У властей КНР, например, с этим инстинктом было всё в порядке, когда в 1989 году они подавили протесты на площади Тяньаньмэнь. Это обеспечило Китаю десятилетия неуклонного развития. Этот опыт показывает, что и СССР мог отойти от края пропасти, сохраниться как единая страна с 300-миллионным рынком, в которой народам не приходится оспаривать друг у друга ни землю, ни историю. Ничто не было предопределено. Всего-навсего должны были найтись руководители, способные проявить волю и идти до конца.
За эти 35 лет история преподала нам наглядный урок: ни под каким благовидным предлогом, ни под каким внешне благородным лозунгом нельзя содействовать силам разрушения государства. Наоборот, нужно всегда быть на стороне порядка. Ломать просто, чинить поломанное гораздо трудней.