Ключ к русской земле – созерцание речной долины.
Тверца в Торжке, Волга в Старице, Ока в Тарусе, Волга в Плёсе, Ока с Бёховского холма, Ока в Константинове. Река в центральной России – это часть земли, зимой она скована льдом и по ней можно ездить, как по суше, а летом своей неторопливостью она создаёт впечатление статичности. Река – ось ландшафта, долина – её оправа, её ножны. Обязательно должны быть облака над рекой, должен быть лес на холме или вдали, за поймой.
Созерцание долины – это не просто любование красивой картинкой. Это обведение глазами внешними и внутренними контура, концепта, в котором пространство врастает в историю, а история вырастает из него. Церкви здесь как булавки, воткнутые в местах, на которые надо обратить особое внимание. Река на равнине – это не чёткая линия на карте, а водное кружево, прорезанное в земле: острова, протоки, старицы. Это хорошо видно из самолёта, когда пролетаешь, например, над Западной Сибирью.
А вот Северная Двина в Архангельске – это, наоборот, вода, которая поглощает и присваивает землю. Человек становится там, где вода разрешает ему быть. Воды так много, что человеку нужна лодка. Так много воды, что река сливается с небом – но всё же она ещё не море. она ещё не порвала со стихией земли. Посредником между землёй и водой становится дерево. Из дерева – и лодка, и ложка, и дом, и церковь, и прочная балка моста, по которому несутся тяжёлые фуры. Из дерева – птица: невесомая, крылатая, оберегающая.
В каждом регионе нашей разнообразной страны есть свой уникальный образ родной земли. В горах Кавказа он один, на продуваемом ветрами побережье Чукотки – другой. Но всех нас объединяет непреложное чувство родной земли, без которого нет истории, нет семьи, нет человека во всей его полноте. К родной земле мы обращаемся за поддержкой в трудное время, а быть счастливым на родной земле – значит быть счастливым вдвойне.
Всё это вещи известные, мы повторяем их по традиции, однако стремительный прогресс сегодняшнего дня эту традицию актуализирует.
Значение земной стихии пока ещё не прояснилось для нас полностью, хотя осмыслением земли человек занимается с тех пор, как начал ходить по ней двумя ногами. Мы говорим «приземлённый», «жить на земле», «твердо стоять ногами на земле», наши предки кричали «Земля!», намаявшись 70 дней в океане. Земля как твёрдое и надёжное, противоположное текучему и эфемерному. Земля как область животного и растительного, но не сознательного, не человеческого. Земля, откуда всё исходит и куда всё возвращается, «мать сыра земля», символ женского лона. Земля – кормилица, первоисточник всякого богатства.
Но в наши дни, когда так разбухла область нематериального, область машинной информации, которая сама собой научается мыслить или имитировать мысль, производить новую информацию и так до бесконечности, земля уже не может быть противопоставлена человеку. Нематериальное противостоит и человеку, и земле заодно, утверждая свою независимость от них.
Когда кажется, будто развёртывание информационного фантома есть само по себе источник богатства и смысла, важно настойчиво указывать на землю как первоисточник. Мы – земные, мы ляжем в землю и в этом наша гордость, наше достоинство. Поэтому можно сказать, что мы наследуем землю.
У фантома, впрочем, есть свой козырь, своё божество – солнце. Когда-то солнечные боги египтян, ариев и греков низвергли земных, хтонических богов. Но солнце, первичная по отношению к земле сила, питает нас через посредство земли. Сегодняшней машине необходимо солнце без посредника. Солнечная электростанция – это кремниевые панели, заменившие собой живой ландшафт. Проект размещения дата-центров с солнечными батареями на орбите – это более решительная попытка отвязаться от земли, лишить землю материнских прав.
Человечность новейшего времени требует особой чуткости к земле. Эта новая чуткость должна превзойти и гагаринское восхищение «землёй в иллюминаторе», и традиционное экологическое сознание. Это скрещение географии с историей, возвращение культуры к земле, от которой она, вопреки своему изначальному значению (культивация, возделывание), тысячелетиями отдалялась. Всё, что происходит, должно происходить на земле, а не в сфере идей и не в воображаемом пространстве между серверами сети.
Наша неопределённость относительно пространства достигает баснословного градуса, когда два человека, сидя на одном диване, проверяют, как проходят звонки через мессенджер, и при этом звонок от одного телефона идёт на другой через сервер на другом конце света. Что-то подобное я почувствовал уже в 1996 году, впервые выйдя в сеть. В тот момент я немного испугался, когда по ссылкам стал мгновенно перемещаться с российского сайта на канадский, оттуда на австралийский...
Возвышенный характер земли мы еще не оценили, как следует. Многих тысяч певцов родной земли, народных поэтов горных республик, пастушков с дудочками и слепых сказителей оказалось для этого недостаточно. Мы должны прочувствовать, насколько земля, прежде слывшая у нас грубой и низменной, возвышеннее разума, доросшего, доутончившегося до машинности.
Пуп земли (омфалос), святая земля, место силы, заповедник – всё это попытки выкроить из общего массива земли особые, избранные пункты или контуры. А что же с остальной землёй? Она оставалась обычной – крестьянской, господской, ничейной или даже проклятой. Мы неизбежно дорастём до представления о том, что любая земля свята. Человеку земля нужна как союзник. Любой валун можно считать пупом земли. Любое дерево – священным. В этом больше нет язычества. Это последняя надежда человека, которому некуда отступать.
В цифровом «нигде», может быть, удобно совершать абстрактные операции, но жить в этом фиктивном пространстве нельзя. Чтобы остаться людьми, нам нужно осознать чувство родной земли как своё важнейшее эволюционное преимущество перед машиной.