Весна 2015 года, Луганск. Кафе в ТЦ «Аврора». Леха в мультикаме, одна рука висит, как плеть. Он ее все время придерживает второй, здоровой, рукой. Мы пьем чай, под столом фляжка коньяка, который добавляем в стаканчики. Встреча ровно на полчаса, ему надо возвращаться в часть, а мне ехать дальше.
Разговариваем о войне, Майдане и сокурсниках. Господи, какая-то фантастика, параллельный мир. Мы не виделись с университета. Я только вернулась из Первомайска, куда привезли гуманитарную помощь жителям в бомбоубежища. Разбомбленные дома, погибшие дети, немощные старики. Я яростно изобличаю наших сокурсников, которые поддерживают Украину, а Леша спокойно говорит: «Оставь. Они поймут». Я, как пылающий костер гнева, бесконечно осуждаю, а он меня также бесконечно убеждает не тратить силы.
Мы, сидя в центре восставшего Донбасса, вспоминаем наш первый курс в университете. «А помнишь Сашу? Помнишь Таню? Помнишь Пахомова, нашего тренера?». Другая жизнь. Другой мир. Мы не виделись с учебы – и встретились в непризнанной тогда республике. Он ушел в ополчение, я возила гуманитарную помощь гражданским в серые зоны.
* * *
Весна 2016 года, Луганск. Мы встретились дома у Жени. Пили самогон, и между какими-то анекдотами он рассказал, как его ранили в Дебальцево. Конечно, походя. Про такие темы можно только походя. Лешка чуть руки не лишился, и до сих пор у него половина пальцев не работает.
Он отошел просто «отлить» – и почти всю его роту положили, включая командира. Там, рядом с одной из бетонных коробок-домов. Они подбежали к дому, и услышали, «Хлопцы!», и через секунду вдогонку «**я, да это ж сепары!» – и пошли автоматные очереди. Перепутали своих с противником все – и те, и эти.
Лешка рассказывал это, сдабривая шутками, как мог. Мы сидели в шоке, хотя таких историй слышали много. Леша талантливо рассказывал, как, истекающего кровью, волокли свои. Какие видения были, какие образы и звуки, когда в него вошло четыре пули. И что вокруг творилось. Все было очень даже весело. Не было никакой бравады, геройства и пафоса. А я потом орала во сне – от страха. А у Женьки долбануло давление.
Он всегда говорил, что тогда, в Дебальцеве, случилась ошибка и вообще-то он уже не должен жить. Словно чувствовал вину перед погибшими. Мы с Женей его вытаскивали из разных передряг. Помню, он еще служил в ополчении ЛНР. Они стояли недалеко от Марьинки, и, чтобы его отпустили на пару часов побыть с нами, мы притащили несколько мешков овощей и курева к ним на позицию. Тогда было можно.
* * *
Лето 2016 года, Первомайск. Леша даже как-то с нами развозил гуманитарку в 2016 году. Было уже совсем темно. Мы гнали по трассе из Первомайска, когда услышали странные звуки. Колесо порезано вхлам. Выходить боюсь, да и прохладно. Отрубаюсь в кабине, пока ребята меняют запаску. Мы одни на трассе – комендантский час. А дальше, как сквозь сон – слепящие фары, допросы. Никогда так много постов не ловили по ночам. Фонарик в кузов.
– Действующий ополченец? Уволился?
– Уволился.
Как? Как гаишник безошибочно среди всех просчитал Лешку? С одного взгляда.
– Дунь, это ж просто. По глазам воевавшего видно.
Мне не видно. Смотрю на Лешку, с которым когда-то ходили по одному этажу университета. С которым пили в общаге в компании таких же раздолбаев с философского факультета какое-то пойло. Можно ли представить?
У Лешки очки и смеется он очень смешно. Мы даже пародируем между собой его манеру запрокидывать голову. Обсуждаем общих друзей, сокурсников. Кто кем стал, у кого как сложилась судьба.
– Леш, домой?
– Надо домой. Пора.
Какая-то невыразимая тоска и грусть.
– Ну ведь там не поймут, Леш. Никто не поймет.
– Мы с тобой поймем друг друга.
Потом у Леши была Сирия. Он научился стрелять мизинцем простреленной руки. Он научился воевать, будучи калекой. Я не представляю – как.
Когда в 2022 году началась СВО, я знала, что он уйдет. Участвовал в освобождении Мариуполя. Опять ранение. И опять передовая. В 2023 был под Клещеевкой. Работал на САУ. Помню, пишет – «хочешь кино»? Они с пацанами после «работы» ехали на «Урале» и записали видео из кузова. Шутили, что перед ними экран телевизора и они смотрят кино… И так они все смеялись, по-настоящему, заливисто, как дети. Живы остальные? Мы его подразделению помогли тогда – глушилку БПЛА, аптечки, медрюкзаки.
Прошлым летом я потеряла Лешу. Уехал с вагнерами в Мали и пропал со связи на три недели. До этого исправно оттуда писал. Присылал суровую жаркую пустыню, а я все думала, как же он там со всеми своими ранениями воюет… Он проскакивал по лезвию, у самого края. Такие должны жить вечно. Но Лёши больше нет. Алексей Лукашевич его звали. Позывной Лука.
Это был один из лучших людей, которых я знала. Но совершенно неустроенный на гражданке, в обычном мире. Неуспешный. Неудачливый. Выпивающий. И очень сложно устроенный. Очкарик с дипломом МГУ и с автоматом в руках. Но в Лёше был стержень – не тот, который позволяет зарабатывать, продвигаться по карьерной лестнице или добиваться успешного успеха. А тот самый внутренний центр, в котором всегда остается настоящий человек. Даже на войне, где творится страшное и не место сантиментам.
Для таких чужая боль – не чужая. Он тонко чувствовал беду. Звонил и писал всегда, когда мне было плохо, хотя я об этом не писала. Словно считывал это на других вибрациях. Он был соткан из тонкой материи. За матерым воином скрывалась настоящее сердце.
А умер Лёша не на передовой – перитонит. Три дня реанимации – и не выдержало сердце. Свой прах, кстати, он завещал рассеять на Воробьевых Горах. Слава Богу, у него остались два сына, которые им гордятся.