Поглядел тут на монумент «Разорванное кольцо», что символизирует прорыв блокады Ленинграда, как на произведение искусства и ужаснулся.

Конечно, для жителей Санкт-Петербурга этот растиражированный памятник очень много значит, и насмерть заассоциирован с подвигом жителей города в эпоху войны, но это самое «Разорванное кольцо», изготовленное в брежневские времена скульптором Симуном, – на самом деле просто кошмар бездушия.

Это ничем, по сути, не говорящий ни о подвиге, ни о городе папуасский тотем

Это ничем, по сути, не говорящий ни о подвиге, ни о городе папуасский тотем, ровно как и львиная доля всего, что наштамповал за долгую жизнь упомянутый Симун, а также Неизвестный, Берлин, Сидур и другие, менее заметные советские ваятели той поры.

Полагаю, все это принималось ЦК КПСС только потому, что это «социалистическое новаторство в искусстве» было бесконечно далеко от традиций России и русского народа.

Ведь эта ужасающая в своей безликости бетонная арка, к которой носят цветы, не только ничем не напоминает о войне, России и Ленинграде – она интересна тем, что ее можно поставить в любом месте мира и по любому поводу.

Неужели нельзя было как-то намекнуть на Петербург? На Россию? На русский народ?

Но нет, брежневское время этого категорически не позволяло, упорно штампуя шедевры, в которых столь нервировавшего Бабу Ягу пресловутого русского духа не было ни на грамм.

И очень удивительно было видеть слезы и стенания отечественных либералов по поводу так называемой бульдозерной выставки, ведь в упор не понять, по какому принципу одно уродство тогда гнобили, а другое превозносили и тиражировали?

Разницы между тем и этим ровно никакой нет!

Разницы нет настолько, что все эти местечковые «Микеланджело» в конечном итоге дружно свалили за бугор, где одни на склоне лет лепили надгробия для американских банкиров, а другие – писали американских президентов.

Поздние творения самого Симуна не поддаются описанию – помню какую-то голову, торчащую из чемодана, и еще одну, с мужским половым органом на макушке.

Эта ужасающая в своей безликости бетонная арка ничем не напоминает о войне, России и Ленинграде (фото: В. Барановский/РИА Новости)

Странно, но в ту же брежневскую эпоху было создано немало качественных монументов погибшим во Второй мировой войне – со вкусом, мастерством и национальным колоритом. Все они – в национальных республиках.

Например, в Северной Осетии в те годы нашлись мастера, создавшие памятник жителям Куртатинского ущелья, не вернувшимся с войны, – оседланного горского коня, потерявшего седока.

Но в коренной России это, видимо, было запрещено – ставилось безликое барахло типа симуновского, обязательно в абстрактной форме и без малейших намеков на почву.

Кажется, тогдашние власти знали, с какими священными чувствами люди шли к памятникам героям войны. Ведь к тому моменту она кончилась относительно недавно, были живы множество ее свидетелей, и люди приходили к монументам с другими чувствами, чем теперь, скажем так, более сильными.

И что делали все эти «Суслов, Устинов, Долгих, Капитонов»?

Подсовывали в качестве мест поклонения жуткие капища, созданные в так называемой общечеловеческой, нарочито безликой манере. Ни с родиной, ни с торжеством, ни с горем, ни с Богом связать их невозможно – полагаю, эта монументальная наглядная агитация, бесконечно далекая от прекрасного и национального, была одним из мощнейших орудий по оскотиниванию масс.

Впрочем, одно дело Москва и Петербург, а другое – провинция.

Если взглянуть, к примеру, на Новосибирск, в те годы ни разу не житницу и не здравницу, а строго кузницу – какие там ставили дешевые и кошмарные неолитические менгиры, то по сравнению с этим творения Сидура и Симуна покажутся вышедшими из-под резца Праксителя. Отчего так?

Видимо, оттого, что социалистическая система в том виде, в каком она представала в брежневское время и до самого своего конца, была основана на одном – на эксплуатации богатств России.

Без потоков сырья, вычерпываемого из недр Сибири, ничего бы не действовало – ни югославские фармзаводы, ни венгерские автобусные цеха, ни чешские домны, ни литовские атомные станции, это сырье обменивалось на барахло, продаваемое в «Березках», на эти средства кривлялись актеры и «сатирики», плясал «Ромэн», снимались грузинские фильмы, разливалась пепси-кола и гулял в «Интуристе» паршивый и пошлый тогдашний бомонд с Галей Брежневой и ее циркачами.

И тут нужно понимать – этот праздник должен был длиться сколько надо и когда надо закончиться, и согласия русских испрашивать на это никто не собирался.

Вся мощь той системы была направлена на ключевой народ пирамиды – именно ему создавалась самая мощная фата-моргана. На окраинах могли дать слабину и даже в нацрегионах РСФСР, но не в коренной России.

И если от сравнительно малочисленных советских племен, например от грузин, система откупалась, устроив тем небольшой оазис сравнительно годного потребления, то русских система задуривала немилосердно, по-настоящему.

Именно тут водочные водопады лились без ограничений, именно тут людей сгоняли с земли и поселяли в бетонные скворечники без сантиментов, и вальцы урбанистической цивилизации жестко перемалывали всех и вся, именно тут особо свирепо действовало гестапо профанированного интернационализма (давая изрядную, как мы знаем, слабину на окраинах).

И даже для поклонения героям тут ставились исключительно индейские тотемные столбы со звездами, чтобы никаких мыслей не возникало, ни плохих, ни хороших – вообще никаких.

Русский человек в брежневскую эру видел тропический океан – но юнгой с какого-нибудь крейсера «Москва», избитым старослужащими, и потом гордился этим всю жизнь. Русский человек в брежневскую эру получал по праздникам пошлую местечковую баланду от Рязанова-Захарова, а потом весь год ее с удовольствием вспоминал.

Тут стоит печально отметить, что это длится по сей день. По сей день «Пугачиха», по сей день «Ирония судьбы» и «Чародеи», по сей день Райкины и Жванецкие.

И даже для современного патриотического мемориала ничего лучше истуканов от культового у либералов житомирского лепщика Сидура не выбрано.

Ну, еще бы, ведь «статуи его работы украшают Нью-Йорк».