ВЗГЛЯД: При разговоре о вашем фильме неизменно затрагивается много обсуждаемая в России проблема двух народов, т. е. проблема отсутствия взаимопонимания между простыми людьми и интеллигенцией. Не кажется ли вам, однако, что эта проблема несколько преувеличена и что народ все-таки один? Ведь и у двух ваших героинь, олицетворяющих две далекие друг от друга социальные среды, больше общего, чем каких-то фатальных различий.
За последние несколько лет отсутствие желания понять друг друга стало как никогда определенным и явным
Авдотья Смирнова: Как вам сказать... Есть общечеловеческие вещи, объединяющие всех, независимо от среды и страны проживания: желание любви, боязнь одиночества, страх перед смертью, поиск душевной теплоты и т. д. Но что касается так называемой проблемы двух народов, то мне кажется, что она есть в любой зрелой культуре. Насколько мне известно, насколько я могу судить, интеллектуальная Италия, скажем, голосует совсем не так, как Италия народная. То же самое можно сказать про Францию и про Германию. Определенный разрыв, некое разделение на большинство и меньшинство присутствует везде. Другое дело, что у нас в России этот разрыв оказался наиболее радикальным. Я не знаю, до какой степени он преодолим или непреодолим, но он чрезвычайно обострен.
ВЗГЛЯД: В чем же причины?
А. С.: Так сложилось исторически. Разные историки предлагают разные концепции того, как именно это произошло. Ключевский и его последователи считают, что это началось с татаро-монгольского ига и что прививка азиатчины свернула нас с европейского пути. Другие приписывают роль «разделителя» Петру, который стал радикально выкорчевывать старину, насильственно прививая новые обычаи и не объясняя их смысла. Следуя такому ходу мысли, можно сказать, что если бы Петр решился сменить официальную религиозную конфессию, то его дело было бы завершено. Хотя непонятно, последовала ли бы Россия по этому пути, да и про самого Петра мы знаем, что в конце жизни он был в ужасе от построенной им системы, которая не работала нигде, кроме армии. Еще кто-то считает, что виноваты большевики и наследовавший им режим, который выкосил все лучшее в трех главных сословиях: крестьянстве, духовенстве и дворянстве. Так или иначе, взаимопонимание между двумя частями общества утрачено совсем, поскольку, помимо всего прочего, на протяжении 70 лет их натравливали друг на друга.
#{interviewcult}ВЗГЛЯД: Есть ли, по-вашему, какой-то выход?
А. С.: Я не историк и не мыслитель, давать рецепты и говорить о том, что с этим делать, – не моя задача. Что с этим делать, я не знаю. Тем не менее я могу фиксировать эту ситуацию. Мне кажется, что буквально за последние несколько лет отсутствие желания понять друг друга стало как никогда определенным и явным. И ничего хорошего я в этом не вижу. Что же касается каких-либо объединяющих факторов, то, увы, их, кроме общечеловеческих ценностей и устремлений, совсем немного. Все разное – от языка до взглядов на историю, от представлений о будущем до личных предпочтений и желаний.
ВЗГЛЯД: Но ведь интеллигенция меняется точно так же, как и те, кто к ней не принадлежит. На месте обеих этих сред возникают другие – например, на смену интеллигенции приходит так называемый креативный класс, который уже сейчас мутирует во что-то еще. Может быть, эти новые сообщества, объединенные как минимум интернетом и свободой передвижения, все-таки найдут общий язык?
А. С.: Может быть, и найдут. Но мне кажется, что развитие, причем в обоих сословиях, происходит только в плане культуры потребления. Повторю то, что уже говорила много раз: на мой взгляд, абсолютно прав Тимур Юрьевич Кибиров, который считает, что в России может быть только один национальный проект, а именно просвещение. Я не согласна с разделением на интеллигенцию и народ, поскольку интеллигенция тоже является частью народа, – вместо этого можно было бы говорить о просвещенном классе и классе непросвещенном. Но дело в том, что если наш непросвещенный класс в смысле образования совсем девственен, то просвещенный просвещен очень плохо. Вольно им называться креативным классом, но спросите у них, на ком закончилась династия Рюриковичей. Уверяю вас, что 70% на этот вопрос не ответят или ответят неправильно.
ВЗГЛЯД: Кстати, верно ли впечатление, что вы как автор не испытываете особой симпатии к той интеллигентской компании, которая показана в «Кококо»?
А. С.: Я бы так не сказала. Все-таки это моя среда, это сословие, которое я лучше всего знаю и к которому сама принадлежу. Просто мне кажется, что, так сказать, не лучше ль на себя оборотиться. Когда смотришь на себя, стоит видеть прежде всего свои смешные и дурные стороны, а потом уже начинать размышлять о собственных возвышенных качествах. Взгляд на интеллигентных героев «Кококо» – это мой взгляд на себя. То, что там показано, – это во многом и мой образ жизни, мой способ существования, мой круг. Но я думаю, что нам всем не мешает взглянуть на себя трезво, а может быть, даже и зло. Однако я бы не решилась сказать, что в «Кококо» с моей стороны присутствует какое-то надменное издевательство над этими людьми. Я вовсе не испытываю высокомерной злобы к своим друзьям и к себе самой. Некоторые наши свойства, действительно, довольно-таки ужасны. В то же время другие, наоборот, решительно прекрасны – например, способность нашего сословия проникаться чужими бедами и тревожиться не только об узнике Ходорковском, но и о детях в детском доме. Это качество совершенно замечательное и очень достойное.
ВЗГЛЯД: Высокомерную злобу в авторском отношении к героям «Кококо» усмотреть, конечно, невозможно, но разве ваш взгляд не является в высшей степени отстраненным?
А. С.: Нет, дело тут не в отстраненности, а в том, что обеих главных героинь я и люблю, и ненавижу. Когда ты видишь, как рядом друг с другом присутствуют нечто и его противоположность, ты обязан показать и то, и другое. Я больше всего боялась, что художественная правда или симпатия автора окажется на какой-то одной стороне. Мы с моим соавтором Аней Пармас всеми силами старались этого избежать еще на стадии сценария. Поэтому у нас то одна героиня выглядит ужасной, то другая, жалко то первую, то вторую. Во всяком случае, так мы хотели сделать. Это не отстраненность, а желание справедливости.
ВЗГЛЯД: Фильмы, которые снимаете вы и ваши коллеги из числа новых режиссеров, будь то Борис Хлебников, Алексей Попогребский или Игорь Волошин, у нас принято относить к какой-то специфической немассовой категории, в то время как зрительским кино считаются американские блокбастеры, 3D-анимация и исторические драмы. Но ведь все только что названное – не про нашу жизнь, тогда как вы вроде бы предлагаете зрителю актуальный современный реализм. Почему же, тем не менее, ваше кино занимает столь обособленную нишу?
А. С.: Ужас нынешней прокатной ситуации, как считает Александр Ефимович Роднянский, заключается в том, что нынешние посетители кинотеатров – это в основном пятнадцатилетние подростки, которые как раз совершенно не хотят смотреть про нас, а хотят смотреть сказки. То, что про нас, они отвергают. Но еще обиднее другое. Мой продюсер Сергей Сельянов очень много говорит о том, что картины вроде моих или снятых тем же Хлебниковым вполне могли бы собирать неплохую кассу, если бы их прокат продолжался, условно говоря, в течение полутора месяцев. За это время «сарафан», то есть неформальные отзывы (причем циркулирующие среди нас, взрослых), успевал бы сработать, люди стали бы приходить в кино. Мы все заняты, мы работаем, и для того чтобы собраться в кино, нам нужно какое-то время. Но к тому времени, когда мы наконец собираемся, интересующий нас фильм уже перестают показывать, и мы ждем, когда он появится на торрентах. Беда состоит в том, что из кинотеатров ушел взрослый зритель. Поэтому сказать, что наше кино не зрительское, нельзя – его вовсю скачивают с торрентов. Но его не смотрят в кинотеатрах, поскольку наш прокат не заинтересован в работе с этими фильмами. Прокатчики воспринимают русские фильмы как то, подо что отводится зал, в котором вместо этого можно было бы показать голливудское кино, пусть даже категории В, если не С.