Писать об этой книге Парфенова труднее, чем о двух предыдущих. Восьмидесятые еще на слуху, вместе с девяностыми и нулевыми они воспринимаются единым куском времени. Крушение Берлинской стены, первые уличные музыканты на Арбате, первые рэкетиры. Как-то даже странно, что это уже история.
Восьмидесятые дали надежду на лучшее. Девяностые эту надежду уничтожили
Многое из того, о чем мы спорим сегодня, – из тех времен. Пакт Молотова − Риббентропа, расстрел польских военнопленных в Катыни. Вообще-то по всем этим вопросам однажды уже был достигнут консенсус. Пакт и оккупацию Прибалтики признали, катынский расстрел – тоже. И вот опять двадцать пять…
Тогда же был публично поднят вопрос об отношении к Сталину. Он не снят с повестки дня и сейчас. Только решается совсем иначе. Логика понятна: Сталина заклеймили, а счастья все нет. Может быть, оно появится, если его признать «эффективным менеджером»?
Все из восьмидесятых. И кавказские войны. И развлекательное телевидение. И национализм. И сериалы. И проститутки. И даже террористы оттуда: в 1988 году братья Овечкины захватили самолет Иркутск − Ленинград.
Сейчас принято говорить, что это было плохое время. Наверное, потому, что кончилось все двухтысячными. Те же техногенные катастрофы, тот же терроризм, и даже звезды на эстраде все те же. Только называется все это эпохой стабильности, потому что цены на нефть выросли. И митингов нет. На них больше некому и незачем выходить. Как будто кто-то выкачал из общества политическую энергию.
Вот это и есть то главное, что изменилось. Восьмидесятые дали надежду на лучшее. На справедливую, хорошо организованную и сытую жизнь для каждого. Ради этого хотелось работать, ходить на выборы, выкладываться по полной. Девяностые эту надежду уничтожили. А нулевые мы прожили без надежды.
Теперь многим кажется, что такая жизнь была как раз до перестройки. Детали канули в Лету, но если идеала нет ни в настоящем, ни в будущем, то хочется верить, что хотя бы в прошлом он был.
Как известно, надежды рухнули. Почему? Парфенов на вопросы не отвечает и в аналитику не вдается. У него задача совсем другая: собирать время, детализировать, а не анализировать. Но объяснение произошедшему есть. Оно находится на 199-й странице. Главка «Выборы директоров. Самофинансирование».
Вот как могло быть: «Пролетарии, а не ведомственная бюрократия, являются собственниками предприятия. Вот выберет себе коллектив директора, и они вместе начнут выполнять предложенную демократическим управленцем программу». Какие все-таки наивные люди!..
А вот что произошло в реальности: «Быстро выяснилось, что воспетого советской пропагандой «чувства хозяина» у рабочих недостаточно… «Персонал» требует аванса 5-го и получки 20-го, а про другое и слышать не хочет. Экономическое оздоровление и вовсе требует «непопулярных мер» — а как их предложит в своей программе выборный директор? Видимо, поэтому в большинстве случаев выбирают прежнего начальника с наказом «ничего не менять!» и объяснением «мы голосуем за стабильную работу родного завода». Самофинансирование тоже не излечивает от «коллективного эгоизма». Предприятия не прочь оставлять прибыль себе, но она вся проедается, а средства на развитие по-прежнему выбиваются из Центра».
Знакомая структура, не правда ли?
Ждали, что все образуется само собой. Вот и образовалось. Обманули нас? Безусловно. Но разве не этого мы хотели?
Не реформируемыми оказались не социализм, не общество, не Россия. Не реформируемыми оказались люди. Свобода 80-х тем и хороша была, что впервые за семьдесят лет дала возможность нам немножко побыть самими собой.
Кто-то использовал эту возможность, чтобы уехать из страны. Кто-то – чтобы сделать карьеру. Разбогатеть. Покричать на митингах. Пострелять себе подобных. И так далее. Вариантов много. И все это были мы. А уж в том, что мы оказались теми, кем оказались, вина не Горбачева и других застрельщиков перестройки. Тут следует искать других виноватых.