Умер академик Гаспаров

В облике Гаспарова поражала изоморфность человека, исследователя и писателя. Глядя на высокого и худого, вечно сгорбленного всевидца-почти слепца, младенца-старика, что-то неутомимо отмечающего бисерным почерком в блокнотике и на листочках, часто глядящего в разговоре мимо собеседника, первое, что приходило на ум: вот классический книжный червь; потом: химерическое соединение птицы и зверя, этакий из острых углов и складок составившийся человек-грифон; а потом: да он попросту гений! Гаспаров был чрезвычайно уместен в том, что делал. Трудно представить его занимающимся чем-то иным. Гаспаров действительно был «одном из тех немногих, кто являет нам образ идеального гуманитария».

Академическим авангардист

Обложка книги Михаила Гаспарова

Хотя он начинал как филолог-античник, главный вклад Гаспарова принадлежит области исследований русского стиха. Отвлеченная вроде бы сфера оказывалась в его интерпретации неотъемлемой частью дискуссии о путях национальной культуры. После Андрея Белого, большого путаника в изложении, но имевшего в голове своей стройную и ясную систему, Гаспаров был вторым гениальным стиховедом, окончательно прояснившим нам, русским поэтам и исследователям поэзии, что такое наш классический стих, откуда он берет начало и куда он ведет. В этом Гаспаров сознательно шел за Белым, из работ которого, он надеялся, когда-нибудь родится «стиховедение будущего», а также за Борисом Томашевским (кстати, инженерном-электриком по профессии, занявшимся стиховедением по зову сердца), которого сам никогда не встречал, но которого называл своим подлинным учителем. Гаспаров, как и Белый с Томашевским, не боялся говорить наперекор мнению большинства и был революционером в рамках академической традиции и одновременно традиционалистом в революционном взгляде на материал. Сейчас уже понятно, что между консервативной и революционной позициями нет фундаментального различия, что обе признают природу человека неизменной, и то, что консерватизм стремится удержать, революция путем полного оборота (от лат. revolutio) стремится очистить от шлака. В качестве стиховеда Гаспаров, как он сам написал о Валерии Брюсове, был настоящим «академическим авангардистом». Такой филологии Россия не знала очень давно. Благодаря Гаспарову традиция гуманитарной науки – путем революционного самоочищения – как бы переустанавливалась заново.

Припоминаю впечатление, произведенное его относительно небольшой работой на вроде бы частную тему: о возможностях эволюции силлабического стиха (это когда равное число слогов присутствует в рифмующих строках) в пору, когда властной рукой Ломоносова в России была введена силлаботоника (с равным числом не только слогов, но и ударений – задача почти неисполнимая, сходная по замаху с попыткой возвести «из топи блат» идеальный город Санкт-Петербург: мы все знаем, чем это закончилось).

В данной работе, как в лейбницевой монаде, был весь Гаспаров-исследователь: сухой жар математических подсчетов, железная логика невероятного по охвату материала и пророчествование о будущем. Кто бы мог подумать в момент ее публикации, что силлабический тринадцатисложник XVII-XVIII веков, так, по мнению Гаспарова, и не исчерпавший всех отпущенных ему возможностей, задушенный в момент превращения в новый, органический для русского уха стих заимствованиями на этот раз франко-немецких образцов, вдруг возродится в самых последних текстах Алексея Цветкова. Да и не только один силлабический стих окажется – по тогдашнему предчувствию Гаспарова – сегодня востребованным.

Когда я взялся за анализ альтернативных силлаботонике явлений, озаглавленный «Изобретение традиции» и вызвавший одним своим названием ярость у адептов литературного «прогресса», пример Гаспарова был единственным, убеждавшим в правильности выбранного взгляда.

Человек-легенда

Обложка книги Михаила Гаспарова

Стиховедением, разумеется, влияние Гаспарова на отечественную культуру не ограничивается. Огромно его присутствие как переводчика греческих и латинских текстов – от Пиндара до частей «Африки» Петрарки (осуществленных совместно с другим гениальным поэтом-переводчиком Еленой Рабинович).

Именно латинской поэмой Петрарки – а не падением Константинополя – по справедливому убеждению Гиббона и завершается история Римской империи и ее словесности. Античность задавала Гаспарову взгляд на Возрождение и Новое время из исторической перспективы, в которой все последующее развитие едва ли можно было счесть за «прогресс». Его переводы из Ариосто и Гейма отличаются большей свободой, чем переводы с классических языков, но это свобода уже вполне в рамках новоевропейского произвола, где интерпретация граничит с творческим переосмыслением.

Третьим и, может быть, самым неожиданным вкладом Гаспарова в отечественную культуру стало то, что он напомнил нам о преодолимости возводимой в течение всего ХХ века стены между анализом и творчеством. Оставаясь в исследованиях целиком на стороне разбираемого материала, не позволяя себе и тени «постструктуралистской» свободы, Гаспаров тем не менее сохранял для себя лично огромное окно вовне в виде экспериментальных переводов и прозы, составленной в форме маргиналий («Записи и выписки»).

Его свободные переложения Ариосто, а также составленные несиллаботоническим стихом «конспекты» классических русских поэтов, предвосхитили «Переводы с русского» Сергея Завьялова. А прозаические «Записи и выписки» послужили своеобразным мостом между розановской поэтикой фрагмента и открытым, гипертекстовым построением сетевого блога. Можно только пожалеть, что Гаспаров не завел себе живого журнала: ЖЖ-истом он был бы непревзойденным.

Уже четверть века тому назад Михаил Леонович Гаспаров был легендой. К моему великому сожалению, он ничего не преподавал на нашем курсе МГУ, иначе я бы не пропустил ни лекции. Его труды по стиховедению были не только многократно прочитаны, но и оказались чуть ли не единственными штудиями, которые всегда со мной, в какой бы точке земного шара я не находился (а путешествовать мне пришлось немало). Объясняется это их чрезвычайной полезностью: как в качестве образца для исследований, так и в виде пособия для практикующего стихотворца. Ни на одном языке я не встречал столь исчерпывающего свода сведений о поэзии Запада.