На их фоне дылды времён моей молодости из деревень и маленьких городков, высоченные и стесняющиеся своего роста, нескладные и ширококостные, выглядят, увы, не так эффектно. Но было, было и в них, поверьте, что-то неуловимо притягательное и трогательное...
С тобой всё будет совсем по-другому, с тобой ей на всё плевать, с тобой не будет «неудобно
Она начитанная, умная и искромётная, но подруги, приглашая тебя ей в пару, начинают путано объяснять, что она у нас, ты знаешь, такая... она, в общем, особенная... высокая, интересная... И ты напрягаешься, потому что «интересная» – это обязательно толстая хохотушка, мешающая портвейн с водкой, которая в самом разгаре вечеринки начнёт жаловаться на судьбу и пьяно разрыдается на балконе...
И ты приходишь, видишь её, смущённую и роняющую тарелки; тебя усаживают с ней рядом, и она робко пытается заговорить. И она зачем-то рассказывает о баскетболе, и ты понимаешь, что это было лучшее время в её жизни, когда ей не говорили «дылда», когда не приходилось сутулиться и носить, как сейчас, плоские и некрасивые потёртые туфли, потому что «сорок третьего женского с высоким подъёмом у нас нет и не бывает», и вокруг были такие же дылды-подруги, а мужская университетская команда тренировалась сразу же после них; и она оставалась посмотреть на ребят, и один, ей показалось, тоже заинтересовался, они даже... Но не срослось: его мама, общага, никакого просвета...
И она подскакивает с дивана вместе с тобой – давай помогу отнести, – а сама улыбается облегчённо за твоей спиной: ты выше неё, ты даже в юности среди вашего с ней поколения считался высоким. Ей просто не повезло: уже через десяток лет подросли мальчики, для которых сто восемьдесят восемь – это седьмой в классе с конца, но они уже не то, ей с ними неинтересно, а ты читал все её любимые книги, вместе с ней бегал искать в 1982-м вторую часть толкиеновских «Хранителей» – безуспешно, конечно; а ещё – строил из камыша домики в заброшенном парке и ударялся каждый раз о притолоку, приезжая к бабушке...
И она рассказывает, рассказывает тебе всю свою жизнь, жадно смотря на твою реакцию, боясь, что сейчас отвернешься и увидишь вон ту, со сползшей бретелькой, чёрненькую и такую восхитительно-кукольную, какой она иногда, до крови из-под ногтей, впившихся в ладонь, мечтает быть...
И хозяйка дома изумлённо смотрит, как ты идёшь её провожать, облегчённо говоря остальным:
– Кажется, у нашей дылды наладилось...
А она идёт рядом с тобой, обгоняя и шурша листьями, чуть подпрыгивая на своих нелепых и плоских туфлях, и снова радуется твоему росту. Она даже не помнит твоего лица, помнит только глаза и дурацкую улыбку, когда ты одновременно с ней стукнулся лбом о низкую дверь подъезда.
И она мечтает, как вы будете ходить по снегу в парке, прямо по сугробам, потому что ей давно хотелось, но одна она выглядит нелепо со своей журавлиной походкой, подбрасывая вверх ноги и переставляя их метровыми шагами, а с тобой всё будет совсем по-другому, с тобой ей на всё плевать, с тобой не будет «неудобно»...
А ты идешь за ней, вертящейся перед тобой и чуть хмельной, сам хмельной гораздо более, – и знаешь, что ты с ней, потому что она хорошая, а не потому что из жалости; а она вдруг останавливается, поджидая тебя, и сама тихо спрашивает:
– Ты не из жалости, скажи, только сейчас и честно, я пойму?..
А ты ей говоришь:
– Нет, ты интересная и хорошая.
И сам в это веришь.
А она и вправду – хорошая...
Какие же они все хорошие, женщины – и высокие, и маленькие, и дылды, и куколки, и чёрненькие, и беленькие. И даже рыжие...
– ...Что смеёшься? – спрашивает она, осторожно убирая с твоего лица свою прядь.
– Да я только сейчас понял, что ты – рыжая... А я рыжих – не люблю!
– Смешные вы, мужчины, как слепые котята, – протягивает она и опять зарывается в твою подмышку.