Два или три дня нас убеждают, что поведение прибывающих в столицу из республик Кавказа настолько умопомрачительно вызывающе (баранов жарят, танцуют у Кремля лезгинку, громко разговаривают, пристают к девушкам), что «простые люди» вынуждены прибегать к ответным мерам. На самом деле любое Иное существование всегда вызывающе, с точки зрения наблюдающего, но при этом люди как-то живут вместе веками, вынуждены просто.
Мне дела нет до футбольных фанатов, равно как и до приезжих выходцев с Кавказа. У меня нет с ними ни единой точки пересечения – разве что случайно. Но если я вечером иду с работы и вижу толпу одних или других, мне не приходит в голову спрашивать себя – «свои» это или «чужие»? Любая агрессивная толпа для меня давно уже одинаково и неразличимо чужая.
В столице дикость условных джигитов и дикость местных давно уже переплелись, слились в одну улично-бытовую повседневность, части которой между собой враждуют, но устроены одинаково
И когда нас пугают рассказами: «Вы вот на Кавказе не жили, а вы спросите, по каким законам там живут!» – это очень дешевый аргумент, это попытка оправдать собственный беспредел тем, что где-то еще хуже.
В прошлую субботу были перечеркнуты последние надежды на то, что мы живем в цивилизованном государстве. Не цивилизованное и не государство: потому что с государством в лице его стражей обычно все-таки считаются, а в субботу мы наблюдали на площади и в метро уже нечто напоминающее Мюнхен 1930-х. При этом по инерции нам продолжают доказывать, что «одни» народы принципиально культурнее и цивилизованнее «других». После того что случилось в выходные, можно констатировать, что у «нас» тут, пусть и с некоторыми поправками на природный темперамент, почти то же самое.
В столице дикость условных джигитов и дикость местных давно уже переплелись, слились в одну улично-бытовую повседневность, части которой между собой враждуют, но которые, по сути, изоморфны, то есть «одинаково устроены». Будучи злейшими врагами, они на самом деле перенимают друг у друга все худшее, становясь все более похожими. Они говорят на одном языке и именно поэтому – враждуют. Когда уровень культуры одинаково узок, повод для конфликта всегда найдется: посмотрел не так, не то сказал, все эти средневековые представления о чести и о мести – весь этот набор образует сегодняшнюю городскую эрзац-культуру, эталон и кодекс поведения.
Когда я вижу, как те и другие выясняют отношения в пробках, или когда я слышу хохот тех или других на улице, когда наблюдаю украдкой эти лица – я вижу, в первую очередь, бессилие природы: она сделала все, что могла, и опустила руки. Дальнейшим должна была бы заниматься культура, а в ее отсутствие – совершенно лобовая пропаганда интернационализма.
Культура ничего не может с дикостью поделать, а вот дело пропаганды – внушать с детства, что все люди равны, водить хороводы – по аналогии с советскими «15 республик, 15 сестер», развешивать плакаты, что все тут – братья. Задача пропаганды, в отличие от культуры, вовсе не сделать людей лучше или толерантнее. Ее задача – напоминать постоянно, что есть норма, за которой стоит государство.
В моем детстве, в 1980-е, тоже хватало и футбольных фанатов, и подросткового бандитизма, и день рождения Гитлера отмечали, и свастики на партах рисовали, и плафоны в метро били. То есть все было примерно так же – за одним исключением: громящие твердо знали, что официальная идеология – другая, противоположная (несмотря на то что с гегемоном тоже, бывало, заигрывали). Сегодня пещера свято уверена, что ее поведение эталонное, что так поступил бы каждый. «Черные» – так выражается среднестатистический, вполне себе интеллигентный москвич.
Те, кто громили в метро и на площади, – это цивилизованные дикари: те, которые условно научились пользоваться Интернетом и вилкой, но которые не знают, что за этим стоит. А нынешнее государство за прошедшие годы сделало все, чтобы с этой толпой сравняться: оно старательно подделывалось под народ, демонстрировало свою незатейливость, боялось показаться умнее или цивилизованнее и не предлагало никаких трудных заданий. А предлагало лишь животное, овощное существование – для упоения и восхищения собой. Государство все эти годы боялось произнести вслух слово «интернационализм» – как когда-то боялось произносить слово «русский». В последние годы власть лишь тревожно повторяла: «Мы живем в многонациональном государстве», – но как-то очень неуверенно.
...На площадь вышли результаты этой неуверенности, этого неучастия, этой неработы и этих недоговорок. Результаты незнания нормы – самой примитивной, в отсутствие которой начинается обоюдная дикость.