Олег Кашин: Звезда, которую не узнают на улицах

Не только потому, что Шолохов – мой любимый писатель, но и из-за главного аргумента, который используют сторонники версии о плагиате. Аргумент сводится к тому, что человек 1905 года рождения в принципе не мог так ярко и подробно описать события Первой мировой и Гражданской войн: не мог просто потому, что был тогда ребенком.

На самом деле такое недоверие к детской памяти – не более чем распространенное заблуждение. Дети гораздо лучше, чем взрослые, запоминают все, что видят и слышат вокруг. Полученная в детстве (часто даже в дошкольные годы) информация, как правило, в основном никому и никогда не пригождается, но остается в каждом очень надолго, если не навсегда. Сейчас в Интернете существуют ностальгические сайты вроде 76-82.ru – их авторам в конце семидесятых было лет по пять-семь, но именно они, тогдашние дети, досконально помнят все подробности быта тех времен. Те же, кто в те времена уже был взрослым, пил портвейн и слушал Севу Новгородцева, давно все забыли, а если помнят, то чудовищным образом все путают.

I

Его лицо нужно было видеть. Наверное, за много лет кинематографической карьеры его и в самом деле впервые кто-то узнал

Когда мне было четырнадцать лет, я зачем-то выписывал газету «Московские новости». Говорю «зачем-то», потому что сам до сих пор не понимаю, зачем она была мне нужна. То, о чем в ней писали, не имело никакого отношения к моей жизни и совершенно меня не интересовало. Наверное, мне просто нравилось то, что в России появились настоящие, как за границей, толстые газеты (в тогдашних «Московских новостях» было 48 полос), которые приятно держать в руках и, не особенно вчитываясь, листать.

Уже потом я узнал, что начало девяностых было для «Московских новостей» всего лишь бледной тенью их перестроечного успеха, а та газета, которую читал я, была не слишком популярной и, главное, излишне старомодной на фоне тогдашнего «Коммерсанта» или даже «Независимой».

Тогда, впрочем, во все эти вещи я не вникал и, в общем, верил слогану, согласно которому «каждую среду каждый интеллигентный человек читает МН». Правда, как раз в девяносто четвертом году формулировка про «каждую среду» устарела – газета стала выходить дважды в неделю. По средам – обычный выпуск, по пятницам – воскресный, без политики. Воскресный выпуск был гораздо менее интересным, и я его практически не читал, а вот первополосные заголовки помню до сих пор. Среди прочих запомнился такой – была статья о только что вышедшем фильме Павла Лунгина «Свадьба» (фильма я до сих пор не видел), на первой полосе фотография высокого мужчины, брюнета с усами, и заголовок: «Петр Зайченко. Звезда, которую не узнают на улицах». Наверное, этот заголовок запомнился мне именно из-за его абсурдности, в самом деле – ведь звездами-то как раз и считаются те, кого повсюду узнают. И если актера не узнают на улицах, то никакая он не звезда.

Так или иначе, именно тогда я запомнил это имя и соответствующее ему абсурдное определение.

II

Владимир Федоров

В декабре прошлого года я женился. Женитьба – она и сама по себе важное событие в жизни каждого, я же возлагал на это событие и еще одну, достаточно странную надежду. Я очень надеялся, что это безусловно форс-мажорное обстоятельство станет уважительной причиной, которая позволит мне не ехать в командировку в Кондопогу.

Вообще я люблю ездить в командировки. Но к поездке в Кондопогу я с самого начала относился очень скептически. Известные события в этом городе произошли в начале сентября – тогда-то и нужно было туда ехать, а через три месяца после случившегося – зачем? Ничего нового не узнаешь, ничего интересного не напишешь. К тому же как раз тогда по причине несоответствия федеральным стандартам был закрыт (похоже, навсегда) петрозаводский аэропорт, поэтому поездка обещала быть долгой и, как я считал, не стоила того, чтобы ради непонятно чего ехать в ставшую после закрытия аэропорта очень далекой Карелию.

Надежда избежать командировки с помощью женитьбы, однако, не оправдалась. Среди гостей на свадьбе был мой начальник из журнала, который, вручив подарки и произнеся соответствующие случаю слова, сказал, что он рад моей женитьбе еще и потому, что теперь-то мне ничто не помешает все-таки поехать в Карелию.

На следующий день после свадьбы я поехал на вокзал, купил билет до Петрозаводска и отправился в Кондопогу.

Поездка, вопреки моим ожиданиям, выдалась интересная, причем началось все именно в поезде. Когда закрыт аэропорт, власть волей-неволей делается ближе к народу. В своем соседе по купе, пожилом мужчине в тренировочных штанах, который, как принято в поездах, активно звал меня пойти пить с ним пиво, я достаточно быстро опознал сенатора Федорова – бывшего начальника федеральной ГАИ, который теперь представляет в Совете Федерации Карелию. Мы долго разговаривали с ним о безопасности дорожного движения – сенатор известен как сторонник максимально жестких мер по отношению к нарушителям правил движения; как раз в те дни он готовил очередной законопроект об изъятии у нарушителей их автомобилей. Потом заговорили о Кондопоге – мой попутчик винил в случившемся местную милицию и очень быстро перешел к воспоминаниям о своей милицейской молодости, когда столкновений на национальной почве не было и быть не могло (по мнению Федорова, именно потому, что милиция была настоящая, а не такая, как сейчас). Получив согласие сенатора по поводу использования его комментария в моей будущей заметке, я (меня давно это интересовало) спросил, зачем Федоров переименовал ГАИ в ГИБДД. Он ответил, что идея переименовать гаишников принадлежала президенту Ельцину, а сам он, начальник ГАИ, хотел, чтобы аббревиатура оставалась прежней. Когда глава МВД Степашин потребовал придумать к утру новое название инспекции, Федоров придумал аббревиатуру ФСБДД – Федеральная служба безопасности дорожного движения, чтобы президент сам убедился в идиотизме идеи с переименованием и отказался от этой идеи. Но когда аббревиатуру увидел Степашин, он возмутился: «Что за бред!» – и своей рукой исправил в федоровской записке ФСБДД на ГИБДД.

Закончив свой рассказ, сенатор лег спать, а мне, привыкшему ложиться поздно, не спалось, я вышел в коридор, долго курил в тамбуре. Через час или полтора поезд остановился. Станция Свирь (или Свирьстрой, не помню точно), стоянка – десять, что ли, минут. Я вышел на платформу подышать свежим воздухом.

III

Петр Зайченко

Оказалось, поезд остановился не просто так – в нашем вагоне у одного пассажира случился инсульт, и на станцию Свирь за ним приехала местная неотложка, в которую его и погрузили, пока я стоял на перроне. Выносили больного двое – проводница и сосед по купе, заспанный седой усатый мужчина. Когда неотложка уехала, а поезд тронулся, мы с этим мужчиной разговорились – вначале об инсультах, потом о здоровье, которое никто почему-то не бережет, и он сам тоже не бережет, потому что выпил водки и хочет выпить еще, и если я выпью с ним, то он будет рад. Скучная, в общем, беседа.

Наверное, я повел себя невежливо, заткнув одно ухо наушником от плеера – чтобы разбавить болтовню собеседника музыкой. Он это заметил и, не меняя интонации, заговорил о музыке – о том, что его внук большой меломан, любит рэп, а недавно заставил его прийти в школу и подтвердить недоверчивым одноклассникам, что он лично знаком с Сергеем Шнуровым.

– А вы в самом деле знакомы со Шнуровым? – спросил я, чтобы хоть что-нибудь спросить.

– Да как знаком, один раз по-человечески посидели, пообщались. Хороший парень, понимающий. Я с Оксанкой Акиньшиной в одном кино играл, в Словакии снимали, он за ней приезжал однажды.

– И что за кино?

– Ерунда какая-то, – отвечал собеседник, оказавшийся, очевидно, актером. – «Волкодав».

В этот момент мне, как и полагается в ситуациях, когда собеседник неожиданно оказывается актером или, например, телеведущим, показалось, что я этого человека где-то видел. Об этом я и поспешил ему сообщить, но он только махнул рукой:

– Да брось, где ты мог меня видеть? Я даже для внука – просто человек, который знаком со Шнуром. А я, между прочим, в Каннах Пальмовую ветвь брал.

И, видимо, убедившись, что я с ним так и не выпью, не прощаясь вышел из тамбура и пошел по коридору. И я тоже пошел в свое купе.

К середине коридора я вдруг кое-что вспомнил и окликнул актера.

– Простите, – спросил я его, – я ведь не ошибусь, если назову вас Петром Зайченко?

Его лицо нужно было видеть. Наверное, за много лет кинематографической карьеры его и в самом деле впервые кто-то узнал.

– Нет, – ответил актер. – Не ошибешься, я Петр Зайченко.

Я не стал говорить ему, что я узнал его не благодаря его ролям, а благодаря старинному газетному заголовку.

Просто я с четырнадцати лет знаю, как зовут кинозвезду, которую не узнают на улицах.