Самым быстрым и наглядным последствием войны против Ирана стал коллапс привычной логистики. Ормузский пролив – артерия, через которую проходит до пятой части мировой нефти и значительная доля СПГ, – оказался под угрозой. Уже в первые недели конфликта десятки судоходных компаний начали срочно перестраивать маршруты: вводились надбавки за военные риски, отменялись рейсы, суда вставали на рейд.
Сотни кораблей фактически остановились. Десятки тысяч моряков оказались заблокированы в зоне риска. Начались разговоры о «безопасных коридорах». Уже одно это показало:
глобализация держится не на рынках и контрактах, а на физическом контроле узких морских проходов. Ормуз – лишь одно из таких «горлышек».
Кроме него, критически важны Суэцкий канал (около 12% мировой торговли), Баб-эль-Мандебский пролив (ключ к Красному морю; 12,7% мировой торговли), Малаккский пролив (до 30% мировой морской торговли, критичен для Китая, Японии, Южной Кореи), Гибралтар (около 15% мировой морской торговли), Тайваньский пролив (свыше 20% мировой стоимости грузов, перевозимых морем), Панамский канал (2,5% мировой торговли), Датские проливы (6% мировой морской торговли нефтью – доля в общей морской торговле заметно ниже), Босфор и Дарданеллы (5% мировой морской торговли нефтью, или 3,1% общей морской торговли).
Вся мировая торговля стянута в несколько точек. Любая из них – потенциальная точка обрушения системы. Полностью безопасными нельзя назвать ни один из этих маршрутов. Атаки украинских беспилотных катеров на суда разных стран в Черном и Средиземном морях показывают это со всей ясностью. Исключение могут составить лишь Датские проливы, но там есть риск блокады со стороны стран НАТО.
Война продемонстрировала простую вещь: достаточно сбоя в одном узле – и цепная реакция накрывает весь мир. Грузы уже идут в обход Африки, сроки доставки увеличиваются на недели, стоимость фрахта растет. Глобальная логистика перестала быть системой мирного времени.
Сбой логистики перешел в кризис сырьевых рынков. Речь уже не только о нефти и газе, под удар попали товары первого передела – фундамент всей промышленности.
Через Ормуз до начала конфликта проходили: 23% мировой торговли аммиаком, 34% карбамидных удобрений, 18% аммонизированных фосфатов. Фактически треть мирового рынка удобрений оказалась под ударом. Но еще показательнее ситуация в нефтехимии. Из Персидского залива на экспорт шло: 56% мировой торговли метанолом, более 60% моноэтиленгликоля, 43% полиэтилена, 42% полипропилена. Это не просто цифры. Это сырье для пластмасс, текстиля, упаковки, электроники, автомобильной промышленности.
Сокрушительный удар пришелся по гелию. Катар обеспечивал около трети мирового производства. А гелий – это не только надувные шары. Гелий критичен при производстве полупроводников – это охлаждение, защитные среды, ряд высокоточных процессов. Reuters прогнозирует, что нынешние перебои с поставками усилят на рынке дефицит чипов и вызовут их удорожание. Гелий незаменим в магнитно-резонансных томографах, аэрокосмической технике, криогенных системах и ряде высокоточных производств. Наиболее уязвимыми импортерами гелия являются страны Восточной Азии: Южная Корея, Тайвань и Япония, а также некоторые европейские потребители промышленных газов.
Все это показывает, что удар пришелся не по отдельным рынкам, а по самой «начинке» современной экономики.
Наиболее уязвимыми к кризису оказалась прежде всего Европа – из-за зависимости от импорта энергии и химии, затем страны Африки и Южной Азии – из-за зависимости от удобрений и топлива, и наконец, Восточная Азия – из-за критической зависимости от сырья для промышленности. В выигрыше оказываются экспортеры сырья, страны с ресурсной автономией, государства, контролирующие альтернативные маршруты.
Но главное изменение глубже: рынок перестает быть единым. Поставки все чаще решаются не через биржи, а через политические договоренности. Глобальный рынок превращается в систему фрагментированных, политически окрашенных потоков.
Самые тяжелые последствия еще впереди. Дефицит удобрений и рост цен на топливо уже сегодня закладывают падение урожайности.
Сокращение применения удобрений на 10–25% означает падение урожаев на 5–15%. Через 6–12 месяцев это трансформируется в рост цен на продовольствие, усиление зависимости бедных стран от импорта, локальные продовольственные кризисы. Больше всего пострадают Северная Африка, Ближний Восток и Южная Азия – регионы, где социальная стабильность напрямую связана с ценой хлеба.
Все эти процессы складываются в классическую модель стагфляционного шока. Дорогая энергия, разорванная логистика, рост цен на продовольствие – это комбинация, которая уже не раз приводила мировую экономику к спаду. Рост мировой экономики замедляется. Европа балансирует на грани рецессии. Инфляция становится более устойчивой. И главное– кризис не циклический, а структурный.
Финансовая инфраструктура отреагировала мгновенно. Страховые рынки – прежде всего британские – уже в первые дни войны начали отзывать или резко ограничивать страховое покрытие для судов, проходящих через зону конфликта. Это фактически парализовало часть перевозок. США попытались перехватить этот рынок, предлагая альтернативные схемы страхования. Но такие системы не создаются за месяцы – они формируются десятилетиями. Параллельно формируется новая логика торговли: «свои» маршруты, «свои» страховки, «свои» расчеты.
Обстрелы Дубая поставили под вопрос его имидж безопасной «ближневосточной Швейцарии». А это автоматически ставит под вопрос его статус международного финансового хаба. Альтернативой ему может стать Сингапур. Но только если/пока в Малаккском проливе не разразится аналогичный кризис.
Единственный финансовый хаб мирового уровня, у которого практически нет проблем с военной угрозой – это Гонконг. Но он полностью контролируется Китаем и может в любой момент попасть под американские санкции. Все это означает, что в будущем нас ждет переход к системе «дружественных» и «недружественных» потоков торговли, углубление сегментации страхования и расчетов, регионализации финансовых центров.
ООН оказалась не способна ни предотвратить конфликт, ни дать ему однозначную оценку. Резолюции блокируются, формулировки размываются, решения отсутствуют. Но еще важнее – разрушение самих принципов дипломатии: удары в момент переговоров, игнорирование каналов деэскалации, обсуждение допустимости ликвидации высшего руководства. Принцип неприкосновенности глав государств, сформировавшийся со времен Вестфальской системы, тоже разрушен.
После этого в дипломатических кругах все чаще звучит вопрос не только о том, как договариваться, но и о том, с кем вообще можно вести переговоры. Любые переговоры в будущем будут сопровождаться куда более высоким уровнем недоверия – а значит, и меньшей вероятностью успеха.
Таким образом, главный результат первых недель войны – не только экономический или военный. Это изменение логики мировой политики. Внутри западного блока уже проявляются противоречия – между США и европейскими странами, между США и их дальневосточными союзниками. Расходы на войну, риски для экономики и разная степень вовлеченности усиливают эти разногласия.
Параллельно наблюдается сближение крупных незападных держав. Россия закрепляет роль ключевого поставщика энергоресурсов для Китая и Индии, Индия демонстрирует готовность к более тесному взаимодействию в сфере безопасности в Азии, Китай усиливает позиции как центр альтернативной экономической системы.
Для стран меньшего масштаба вывод еще жестче: гарантии безопасности больше не могут быть получены в двустороннем формате – только через включенность в более крупные блоки.
Мир снова движется к системе центров силы, союзов и вынужденного выбора стороны.
Глобализация оказалась зависимой от проливов. Экономика – от политики. Дипломатия – от силы. И главное – исчезло ощущение устойчивости. Мир входит не просто в новую фазу, а в эпоху длительной структурной нестабильности, где каждая региональная война может мгновенно становиться глобальной проблемой. Война в Персидском заливе запустила процесс глобальной перестройки геополитики, последствия которого будут определять международные отношения на десятилетия вперед.