В последнее время я встречаю в Сети развёрнутые высказывания различных блогеров за и против тезиса «Ленин создал Украину». Обмен мнениями, в ходе которого читатель непременно узнает много интересного, сам по себе можно приветствовать. Но его предмет, как мне кажется, выбран неудачно и уводит нас от проблемы украинства к фигуре Ленина, что превращает разговор в очередное продолжение бесконечной тяжбы красных и белых. Одним важно отстоять беспорочность вождя пролетариата ещё и в этом частном вопросе, а другим – свалить на одну личность результат долгого исторического процесса, поскольку так проще.
Ленин создал УССР, но Украина, разумеется, существовала до Ленина: поскольку Тарас Шевченко завещал похоронить себя на Украйне милой, значит, уже тогда было где хоронить. И у Пушкина, опять же, тиха украинская, а не какая-то иная ночь – это точно не Ленин выдумал, как не выдумал он и гетмана Мазепу.
Мало того, нельзя сказать, что история украинства начинается лишь в XVII веке, когда московское государство впервые столкнулось с малороссами в политическом смысле, вступив в союз с запорожцами Богдана Хмельницкого.
Начинать историю раскола единого русского пространства надо, наверное, с XII века, когда князь Андрей Боголюбский, о котором недавно вышел довольно достойный сериал, разорвал политическую связь с Киевом, решив строить собственное государство на северо-востоке Руси; в тогдашней обстановке его можно было назвать сепаратистом, хотя процесс обособления регионов на тот момент был закономерным.
Монгольское нашествие уравняло русские княжества перед подавляющей мощью Орды, но открыло дорогу для новых государственных проектов, которые проявили себя в течение XIV века.
Этот век нам больше всего известен по возвышению Москвы, которая постепенно собирала земли вокруг себя. Но ярчайшими звездами русской истории были в то время литовские князья, которые, подобно новым варягам, стремительно создали огромное государство и освободили от ордынского ига юго-западную Русь, включая Киев, на сто с лишним лет раньше, чем от него удалось избавиться Москве.
По итогам XIV века русские православные люди и земли оказались включены в четыре принципиально разных политических проекта: Новгород, ориентированный на торговлю с Европой и шедший за новыми источниками товара всё дальше и дальше на восток и север; Москва, интегрированная в евразийское пространство Орды и уже готовившаяся вступить в борьбу за гегемонию над этим пространством; Польша, сделавшая европейский католический выбор и вобравшая в себя Галицкую Русь, которая ранее успела стать Regnum Rusiae, «Королевством Руси»; и Великое Княжество Литовское (ВКЛ), которое оказалось в роли буферного государства между Востоком и Западом.
Когда мы говорим о новгородском наследии, мы почти всегда имеем в виду одно лишь республиканское вечевое устройство. Но, как мне кажется, это не главное. В XV веке Москва победила Новгород, сняла вечевой колокол, но унаследовала северо-восточный вектор новгородской экспансии, добавив его к своему юго-восточному вектору. Взятие Казани и Астрахани – это чисто московское дело, борьба за наследство Орды, а землепроходцы XVI-XVII веков, ради пушного ясака дошедшие до Тихого океана – это уже наследники новгородских ушкуйников.
Возможно, новгородский геоэкономический принцип определил дальнейшую судьбу России не в меньшей степени, чем ордынско-византийская политическая традиция Москвы, и это становится особенно ясно, начиная с Петра. Ведь Петербург – это, по сути, Нью-Новгород, основанный на отвоёванных у шведов новгородских землях (а Петергоф – это ещё и название немецкого торгового двора в Новгороде времён Ганзы).
А уж постсоветская Россия до самой СВО, до «поворота на восток», жила ровно по новгородской схеме: сырьевая сверхдержава, опирающаяся на ресурсную базу Сибири и Арктики и на западные рынки сбыта.
Как бы то ни было, и Новгородская республика, и Московское государство были собственными проектами русского народа. А вот в Польше и Литве русские люди никогда не чувствовали себя хозяевами. Особенно обидно тут за ВКЛ, которое, имея большинство русского населения, так и не смогло стать ещё одним русским проектом; увы, литовские князья обладали энергией и волей, но были лишены исторической интуиции. В Польше же и вовсе методично шли по пути уничтожения русской и православной идентичности. Всё это ни в XVI, ни в XVII веке ещё не приводило к появлению украинства в его современном, антирусском смысле, но создавало почву для его возникновения.
В частности, родовой отметиной украинства, при всех плясках вокруг «самостийности», является его несубьектность. Если люди не чувствуют себя субъектом истории, то они думают лишь о том, кому услужить, кому выгоднее продаться, как обмануть текущего хозяина и как переметнуться к новому. При всём величии фигуры Богдана Хмельницкого сложно забыть о том, как запорожцы поочерёдно присягали то русскому царю, то польскому королю, то турецкому султану. Такие это были люди: нигде не свои и всегда себе на уме.
К концу XVIII века Россия вернула себе почти все исторические земли изначальной Руси, но это «почти» оказалось роковым: по итогам раздела Польши многострадальную Галицкую Русь занесло в состав Австрийской империи. Поэтому национальное сознание русинов (так называли местных православных славян) развивалось вне общерусского контекста, по модели национализмов прочих славянских народов этой империи – чехов, словаков, хорватов, словенцев. У них (как, впрочем, и у чехов в то время) была сильная русофильская интеллигенция, однако австрийские власти поощряли именно тех активистов, которые объявляли себя украинцами и действовали сообща с российскими украинофилами. Украинство специально выращивалось в галицийской колбе как яд, который должен был отравить русское единство. Но сама эта колба возникла пятью веками ранее, когда самая западная часть Руси оказалась запертой в чуждом цивилизационном проекте.
Сталин после Великой Победы завершил дело воссоединения восточных славян, но было поздно: галицийский яд, попав в организм советской Украины, начал действовать. Националистам оставалось только подождать Горбачёва, чтобы завладеть огромной территорией, на которой в конце советской эпохи проживало 52 млн человек.
Эта грустная история всё же оставляет зазор для оптимизма. Каким бы ни был накал русофобии на Украине, политическое украинство всё равно никогда не станет субъектным и неспособно к самостоятельной жизни в истории. Своих нынешних хозяев оно точно так же обворует и предаст, как и всех предыдущих. А простые жители Украины (или того, что от неё останется после нынешнего конфликта) рано или поздно поймут, что быть со своими – значит быть с русскими.