31 мая 1864 года в Санкт-Петербурге состоялась «гражданская казнь» (публичное лишение прав состояния) популярного публициста Николая Чернышевского.
«Это пасмурное утро с мелким петербургским дождиком, черный помост с цепями на позорном столбе, фигура бледного человека, протирающего очки, чтобы взглянуть глазами философа на мир, как он представляется с эшафота...» – вспоминал писатель Владимир Короленко.
«Палач снял с Чернышевского фуражку, и затем началось чтение приговора. Чтение это продолжалось около четверти часа. Никто его не мог слышать. Сам же Чернышевский, знавший его еще прежде, менее чем всякий другой, интересовался им. <…> Наконец чтение кончилось. Палачи опустили его на колени. Сломали над головой саблю и затем, поднявши его еще выше на несколько ступней, взяли его руки в цепи, прикрепленные к столбу. В это время пошел очень сильный дождь; палач надел на него шапку. Чернышевский поблагодарил его, поправил фуражку, насколько позволяли ему его руки, и затем, заложивши руку за руку, спокойно ожидал конца этой процедуры», – рассказывал очевидец этого действа литератор Вильям Фрей.
Чем же заслужил Николай Гаврилович такое действо и, соответственно, приговор – 20 лет каторги и пожизненное поселение в Сибири?
Кто вы, господин Чернышевский?
Кем был Чернышевский? Его биография известна до мельчайших подробностей: где был, кому что сказал и даже с кем ему изменяла жена. Не предатель и не террорист, хотя в неблагонадежных средах (как и во вполне благонамеренных) – любимец публики. Его произведения были не просто опубликованы в России своевременно, но и пропущены цензурой почти без правок.
«Табель о рангах» он если не игнорировал, то писал явно не по чину отставного титулярного советника. Он рассуждал о писателях и философах, делал обзоры и таким образом формировал общественное мнение. По сути, создавал круг чтения и формировал самосознание грамотного и интересующегося книжными новинками читателя. «Рассерженный патриот» с социалистическими намеками – таких было много и на госслужбе, и в университетах, и даже при дворе. И все они – читатели Чернышевского.
Чернышевского по праву можно считать создателем атмосферы, в которой революционер в глазах общества – не такой уж бес. Роман «Что делать?» – по тем временам, конечно, форменное безобразие, достойное самой честной и беспощадной критики, но и тогда за такое если кого и могли законно наказать, то только цензора, пропустившего это в печать (что и было сделано).
В материалах дела роман вообще не фигурирует: он был написан и опубликован во время предварительного заключения Николая Гавриловича и стал для одних руководством к действию, а для других – разочарованием.
Иноагентом не является
Чернышевский абсолютно легально выступал в журналах. Материалы его были остро критическими, но абсолютно в рамках существовавшего тогда законодательства. В России того времени и философию, и публичную политику замещала литературная критика. Люди, оценивающие стихи и прозу, начиная с Виссариона Белинского, оказались главными толкователями всего и вся. После смерти «неистового Виссариона» это место некоторое время пустовало, а затем страна узнала и Чернышевского, и Добролюбова, и Писарева – как рупоров прогрессистов, и Апполона Григорьева – как носителя более традиционных взглядов.
И был абсолютно неподцензурный и вещающий «с того берега» Александр Герцен. Иноагент, как сказали бы ныне. Причем в самом чистом виде. В Крымскую войну был на стороне врага, критиковал власть российскую нещадно и нахраписто.
В начале 1855 года Герцен писал: «Война для нас не так желательна – ибо война пробуждает националистическое чувство. Позорный мир – вот что поможет нашему делу в России... Остается Турция, благородная, героическая Турция… Для меня, как для русского, дела идут очень хорошо, и я уже (предвижу) падение этого зверя Николая. Если возьмут Крым, ему придет конец. Я со своей типографией перееду в английский город Одессу… Это великолепно». И чем эти откровения времен Крымской войны отличаются от высказываний патентованных иноагентов в разгар СВО?
А вот Чернышевский тогда активно публиковался во вполне подцензурных изданиях, и его позиция по отношению к этой войне была однозначной: «Человеку трудящемуся разорительна всякая война; полезна для него только та война, которая ведется для отражения врагов от пределов Отечества». Недаром будущий военный министр Дмитрий Милютин именно его, человека штатского, но погруженного в тему, назначил главным редактором «Военного сборника».
Герцен всегда против «варварской» России и за «прогрессивную» Европу, а Чернышевский однозначно за Россию и против ее врагов. Даже в ссылке, по воспоминаниям современника, он сочувствовал участникам обороны Севастополя и никак не жалел захватчиков.
Чернышевского любили далеко не все, за ним следили, но причин для репрессий против него не было. Повод для его ареста дал... Герцен.
«В конце июня месяца 1862 года получено было в III отделении уведомление, что из Лондона в Петербург едет коллежский секретарь Ветошников, знакомый с Герценом и Бакуниным, и везет с собою запрещенные издания Герцена, Огарева и другие, а вместе с тем и корреспонденцию от пропагандистов. При арестовании Ветошникова между прочими письмами оказалось у него письмо изгнанника и пропагандиста Герцена к надворному советнику Серно-Соловьевичу, в коем он убеждает его распространять пропаганду в России, а в конце письма приписка: Мы здесь или в Женеве намерены издавать «Современник» с Чернышевским. По поводу письма сего Чернышевский 7 июля был арестован, и у него сделан обыск», – говорится в приговоре Сената.
Встреча Герцена и Чернышевского действительно состоялась в июне 1859 года, но они ни о чем не договорились и остались недовольны друг другом. Сожительница Герцена Наталья Тучкова-Огарева сообщала: «Герцену думалось, что в Чернышевском недостает откровенности, что он не высказывается вполне; эта мысль помешала их сближению, хотя они понимали обоюдную силу, обоюдное влияние на русское общество». Близки к этой характеристике воспоминания художника Hиколая Ге, которому приходилось слышать мнение Герцена о Чернышевском: «Он его не полюбил, ему показался он неискренним, «себе на уме», как он выразился».
«Какой умница! Какой умница! – восклицал в свою очередь Чернышевский относительно Герцена. – И как отстал... А время теперь идет с страшной быстротой: один месяц стоит прежних десяти лет! Присмотришься – у него все еще в нутре московский барин сидит».
По вышеупомянутому эпизоду Чернышевский был призван невиновным. Приговор можно трактовать, что Чернышевского в иноагенты не записали: «...его же, Чернышевского, по обвинению в противозаконных сношениях с изгнанником Герценом и в участии в его преступных замыслах, признать недоказанным».
Приговор и последствия
Когда обвинение в связях с эмигрантами было снято, попытались приписать ему прокламацию «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон», которую изъяли у некоего Всеволода Костомарова. И в ходе следствия, и на суде Чернышевский отвечал, что не имеет к этой стряпне никакого отношения. «Сколько бы меня ни держали, я поседею, умру, но прежнего своего показания не изменю», – заявил Чернышевский на очной ставке с Костомаровым.
Но Сенат всё же признал его виновным. В приговоре от 31 октября 1863 года сказано: «Сенат находит, что Чернышевский, будучи литератором и одним из главных сотрудников журнала «Современник», своею литературною деятельностью имел большое влияние на молодых людей, <…> был особенно вредным агитатором, а посему сенат признает справедливым подвергнуть его строжайшему из наказаний, в 284 ст. поименованных, т. е. по 3-й степени в мере, близкой к высшей, по упорному его запирательству, несмотря на несомненность доказательств, против него в деле имеющихся. <…> Отставного титулярного советника Николая Чернышевского, 35 лет, за злоумышление к ниспровержению существующего порядка, за принятие мер к возмущению и за сочинение возмутительного воззвания к барским крестьянам и передачу оного для напечатания в видах распространения – лишить всех прав состояния и сослать в каторжную работу в рудниках на 14 лет, а затем поселить в Сибири навсегда».
Настоящие авторы прокламации до сих пор не выявлены. И сам приговор, и последовавшая за ним «гражданская казнь» (публичное лишение прав состояния) произвели на современников, даже лояльных к властям, удручающее впечатление. Так появился в России мученик.
Всякая честная дискуссия о его творчестве стала невозможна. Роман «Что делать?» был достоин жесткой и справедливой критики, но автор на каторге в Вилюйске, и поэтому разговор по сути о нем неуместен. Чернышевский и во время ссылки, и после нее, и посмертно превратился в кумира для революционеров, террористов и ниспровергателей. При этом его мнение по поводу и террора, и других актуальных событий тогдашней российской жизни по понятной причине не было известно широкой публике.
Российская (и не только) общественность увидела образцово-показательную расправу над Чернышевским, а Герцен, по причине отсутствия в России, не был наказан никак и к суду не привлекался. Более того, пока Николай Гаврилович сидел в ожидании приговора, Александр Иванович поддерживал польских повстанцев, то есть открыто вел подрывную деятельность против России.
Вот как бы нам научиться более точно определять – кто критик, а кто враг? Проблема, актуальная во все времена.