Вспомнилось, как в детстве моем, когда я только мечтала быть военным корреспондентом, дискурс на сей счет был суров и однозначен: работа журналиста подразумевает беспристрастность, работа журналиста подразумевает, что ты не берешь в руки оружие.
Вспомнила я об этом, когда на трассе под Селидово стреляла куда-то в направлении вражеского дрона. Я совсем плохо стреляю, никогда этим не интересовалась: говорю же, установка о том, что журналист должен быть безоружен, вбилась в голову намертво и не так-то просто оказалось ее оттуда извлечь.
На самом деле, Женевская конвенция гарантирует защиту журналиста как гражданского лица, если он не принимает участие в боевых действиях. Запрет на ношение оружия – это, главным образом, политика редакций. И далеко не только американских. В 2022-м, кажется, году, такой запрет был у одного из федеральных СМИ, с которыми я работала: если где-то засветилось твое фото с оружием, даже с полигона, – ты немедленно вылетаешь из редакции. Ну, кстати, ноль претензий было: чисто эстетически позировать с автоматом, когда рядом с тобой люди, которые завтра с этим автоматом пойдут в бой и, возможно, не вернутся, – такое себе. Мне вот некрасиво и стыдно от таких снимков в ленте.
Но так сложилось, что в 2026 году от журналиста крайне желательно умение отстреляться по вражескому дрону. Чем больше людей, которые ведут огонь, тем больше шансов, что ты выживешь.
(Кстати, и так-то: военные корреспонденты прошлого, случалось, стреляли и в направлении вполне себе живого противника, мясного, не железного. Хэмингуэй, лучший военный корреспондент в истории журналистики, оружие в Испании применял. Оруэлл отправился в Испанию первоначально собирать материал для статей, но вступил в ополчение ПОУМ и провёл около ста дней на фронте, был ранен в горло. Не говоря уж про советских военкоров Великой Отечественной войны).
И где же сейчас отстраненность и беспристрастность, которая мне когда-то представлялась неотъемлемейшим свойством корреспондента? Куда она делась, как растаяла? Когда украинцы стали убивать журналистом, открыто признаваясь, что считают нас законной военной целью? Или когда мы все слишком сроднились с людьми в форме, рядом с которыми проводим так много времени? Или, чем черт не шутит, когда появилась уголовная статья «за дискредитацию армии»?
Военным корреспондентам сейчас сложнее работать, чем когда-либо: чтобы приблизиться к линии фронта, приходится рисковать жизнью существенно сильнее, чем одиннадцать лет назад, когда я пришла в эту профессию. Селидово, рядом с которым мне пришлось все-таки взять в руки автомат с практической целью, еще летом было безопасной зоной и можно было тормознуть машину на улице и подремать на заднем сиденье. Доехать в прифронтовой город сейчас – уже риск. Доехать до бойцов, которые не отдыхают между задачами в располагах, а работают, – мало кто из командиров подпишется на такую авантюру, слишком высок риск. Если получается – это всегда большая удача. Если получается вернуться живым и целым – вообще прекрасно.
Размывается разница между участником боевых действий и свидетелем.
Тепловизор видит, как ты дрожишь, даже если ты зарылся в землю по самые уши и притворяешься кочкой. Небо больше не купол, оно – сетка координат. И в этой сетке нет разницы между тем, кто держит автомат, и тем, кто держит блокнот. Разница появляется только тогда, когда приходит время сваливать.
Разница появляется именно здесь.
Боец привязан к земле, к своему взводу, к приказу. У него нет опции «вернуться в гостиницу и принять душ». А у нас, людей с аккредитацией и журналистским удостоверением, всегда есть эта лазейка. Выезд заканчивается. Ты садишься в машину, которая везет тебя в тыл, в тепло, к кофе и чистым простыням. Боец остается и, возможно, завтра не станет человека, который вчера просил тебя упомянуть в репортаже, что он скучает по жене.
Почему-то всегда, возвращаясь, я чувствую стыд. Тихий, липкий стыд человека, который понял, что его присутствие здесь – это всего лишь командировка. Ты смотришь на парней, которые остаются в блиндажах, потому что у них нет «обратного билета», и понимаешь: ты не один из них. Ты – турист, хотя и тоже на работе.
Мы пишем о людях на войне, мы пытаемся сохранить их голоса и зафиксировать в кадре их глаза, но в глубине души знаем: мы всегда можем соскочить. И эта возможность отступить, не нарушая присяги, потому что у нас ее и нет, потихоньку разъедает душу. Свидетель, который может уйти, обречен помнить все. Потому что больше ему нечего делать со своей совестью.