Сожжение Николаем Гоголем второго тома «Мертвых душ» считается одним из самых драматических событий в истории русской литературы. Сколько бы мы ни повторяли вслед за Михаилом Булгаковым, что рукописи не горят, но того, что исчезло в каминном пламени в феврале 1852 года, не вернешь.
Есть, впрочем, версия, согласно которой знаменитый акт сожжения – не более чем мистификация и на самом деле никакого законченного тома Гоголь не написал, так что и сжигать было нечего: те четыре главы, которые сохранились в черновиках – это и есть всё написанное. А случилось так потому, что поставленная Гоголем художественная задача оказалась для него неподъемной. Стало быть, сцена у камина сама по себе есть художественный образ, символизирующий, так сказать, закрытие проекта, подведение итогов творческой неудачи.
Но все эти тонкости отныне не имеют никакого значения. Чего не осилил гениальный малоросс, то по плечу искусственному интеллекту. На днях «Сбер» объявил, что его нейросеть «ГигаЧат» дописала второй том гоголевской поэмы. Мало того, книга уже издана и поступила в продажу. Ждем первых читательских отзывов, рецензий маститых критиков, а дальше, чем черт не шутит, новый шедевр могут выдвинуть на литературную премию. Представляете, Гоголь получает премию имени Гоголя?
Конечно, мне могут сказать: чем зубоскалить авансом, лучше прочитал бы роман. А то получается пресловутое «роман Пастернака не читал, но считаю». Но в том-то всё и дело, что читать это произведение мне решительно не хочется. Я не боюсь того, что книга окажется плохой – мало ли на свете плохих книг, и некоторые из них мне даже приходится читать по роду занятий.
Напротив, я очень боюсь, что книга мне понравится, окажется вполне читабельной и даже увлекательной. Вероятность такая есть, ведь «ГигаЧат» готовила к взятию рекордного веса целая команда тренеров, включая историков, литературоведов, лингвистов и инженеров. В процессе своей работы нейросеть «прочитала» и разобрала по косточкам всего Гоголя, чего я, конечно, не делал и сделать не в состоянии. Поэтому я допускаю, что нейро-Гоголь будет принят читателями наравне с Гоголем настоящим – а значит, граница между подлинной литературой и подделкой будет стерта.
И без того уже нейросети всё шире используются для изготовления коммерческого чтива, «жанровой» литературы. Но одно дело, когда ИИ заменяет литературных поденщиков в издательских франшизах, и совсем другое, когда та же операция проводится с классиками из школьной программы. «А что, прикольно!» – скажет довольный потребитель, и для великой русской литературы это станет началом конца. С ней произойдет то же, что произошло в свое время с шахматами, в которых живым игрокам, когда-то считавшимся символами интеллектуального могущества, оказалось не под силу состязаться с компьютером.
В самом деле, в отличие от человека, машина безупречна. Она способна быстрее подбирать слова, исходя из поставленной задачи. Она сделает вам лучшую, более совершенную версию хоть Гоголя, хоть Достоевского, хоть Хемингуэя.
Почему же мы держимся за подлинность? Потому что, в отличие от чтива, имеющего целью нас развлечь, большая литература пробуждает в нас сострадание, а сострадать можно только страдающему. Как бы мы ни возносили гения над обычными людьми, мы чувствуем связь с ним лишь постольку, поскольку он остается страдающим, слабым, хрупким, бренным, смертным, поскольку он разделяет с нами нашу судьбу. «Послушайте! – Еще меня любите за то, что я умру», – умоляет нас Марина Цветаева. Итоговая книга поэта Андрея Полонского называется «Я был, и второй раз меня не будет». Не будет второй раз и Гоголя со всеми его озарениями и провалами, со всей его недосказанностью и незавершенностью.
В гении нас завораживает именно то, что на прыжок выше головы оказался способен человек вроде нас самих, бросающий вызов своей обреченности. Бессмертие Гоголя вопреки законам биологии уже состоялось, и привлекать машину к его воскрешению не имеет никакого смысла. Машина не воскрешает мертвое, она мертвит живое. Предмет для данного эксперимента был выбран очень показательно: мертвые души написали роман о самих себе.
На примере дописывания Гоголя нейросетью видно, как влияет распространение ИИ-творчества на эволюцию художественных стилей. Технология вроде бы прогрессивная, передовая, но ее влияние реакционно. По сути, ИИ окончательно запирает нас в клетке постмодерна, из которой мы так мечтали выбраться.
Если модерн был отмечен стремлением выйти за рамки искусства, сделать художественное творчество инструментом преобразования жизни, то постмодерн сосредоточился на культурной игре, ироническом переосмыслении, обыгрывании цитат и коллажировании образов. Нельзя создать ничего принципиально нового, мы обречены на вторичность и можем лишь по-разному комбинировать то, что было создано до нас.
В последние полтора десятилетия появилась надежда на преодоление постмодерна, которая была главным образом связана с понятием метамодерна – такой культурной игры, в которой всё же мерцает какая-то подлинность. Пришествие ИИ подрывает эту надежду. Если художник становится постмодернистом по своему собственному выбору, сопряженному с культурной ситуацией в обществе, то ИИ – постмодернист по своей природе, поскольку ничего нового он создать не может, занимаясь исключительно комбинированием и анализом уже имеющейся информации.
Одним из основных понятий постмодернизма является симулякр – копия, лишенная оригинала. Но ведь это именно то, что подарил нам сберовский «ГигаЧат» под видом второго тома «Мертвых душ». В «Сбере» говорят, что это должно пробудить интерес публики к чтению классики, но не утонет ли классика в море производимых машинами симулякров? Шустрые американцы, например, еще полгода тому назад дописали с помощью ИИ «Тайну Эдвина Друда» – незаконченный роман Чарлза Диккенса. Думаю, со временем все классики прошлого обрастут нейрошлейфами текстов, которые они хотели, но не успели или не смогли написать.
Конечно, запретить литературные игры с нейросетями никто не сможет. Но для того, чтобы идти вперед в осмыслении мира и нашего места в нем, нужен человек. Искусственный разум способен лишь развлекать тех, чей собственный разум спит.