Дмитрий Быков* ворвался в мою жизнь, когда мне было семнадцать.

Ленка с третьего курса, уже известная «молодая писательница Кубани», уже цитируемая журналистка и почти звезда, почему-то решила со мной дружить, и первое, чему меня научила, – любить Дмитрия Быкова, лучшего, как она говорила, писателя и журналиста страны.

Ленка была бесспорным авторитетом. Она посылала сама себе письма маньяка, вырезая цветные буковки из гламурных журналов, и посвятила мне замороченный и оказавшийся, к сожалению, пророческим акростих, который сверху вниз читался «маргаритасимонян»:

Молитесь, милая. 
Август кончился. 
Разбито зеркало. 
Грубы неточности. 
Антракт – и временем 
Разрушен образ мой. 
Искрится провод от 
Трамвайных росчерков. 
Абзац. Вступление, 
Сражение, развязка. Сон. 
Исходит семенем 
Мужчина вон. 
Он. Или он. Или он. 
Ноябрь по-серому. 
Январь по-прежнему. 
Наверное, был в руку сон.

Наш журфак располагался в здании бывшего детского сада, с уцелевшими каруселями и бетонным писающим мальчиком. Карусели сразу стали нашей курилкой. С утра вместо лекций мы запивали одну на двоих сосиску портвейном «Анапа» и с придыханием вслух читали новый шедевр Дмитрия Быкова – статью «Заябукер», расшифровывавшуюся «Зачем я Букеру», где Быков негодовал, что ему в очередной раз не дали премию «Букер».

Потом Ленка призналась, что задружилась со мной не из-за меня, а потому что была влюблена в моего бойфренда – модного диджея с фенечками и хаером.

Через год Ленка погибла. То ли попала на безлюдной дороге под колеса случайной машины, то ли сама под нее бросилась. У нее уже была не одна попытка самоубийства в анамнезе.

Так сбылись ее строчки «и временем разрушен образ мой». Ленка ушла, ушла и память о ней. А любовь к Быкову – осталась.

Намного позже, уже в Москве, я слушала его лекцию о поэте Суркове. Алексее Суркове, разумеется – это же Быков. И поймала себя на том, что хотела бы целую вечность вот так сидеть и слушать лекции Быкова о поэтах.

Когда Дмитрий Быков обратил свое язвительное перо в мою сторону, я поняла, что совсем уже взрослая. И даже осмелилась ему ответить.

Когда в своей книге «Календарь» Быков посвятил мне целую отдельную главу, я подумала, что спустя 15 лет меня догнал наконец портвейн «Анапа» и я благостно галлюцинирую.

Среди прочего, были у Быкова вот такие строчки:

«Вот где у Симоньян настоящая искренность и живая, не литературная боль, подлинная, а не фельетонная хлесткость – так это в описаниях русской провинции, где спивается несчастная шизофреничка Шатап (в ней легко узнается Лариса Арап – как в радиоведущей Кирдык сразу опознается Евгения Альбац*, и это хоть и похоже, но неприлично). Эта провинция сера, скучна, нища, невыносима. Это та самая «застенчивая наша бедность», которой готов умиляться Натан Дубовицкий, но в реальности он, конечно, лютой и страстной ненавистью ненавидит все это.

Именно адским, жгучим желанием выбраться из этого серого странного места, откуда, кажется, нет выхода, продиктовано все их растиньячество, все желание вписаться в тренд, вся готовность охаивать непатриотичных олигархов, толкать падающих и утверждать патриотические ценности. Они, молодые, яркие, красивые, не хотят больше жить здесь; они хотят в Москву, в Москву! Войти в нее, понравиться ей, ниспровергнуть и растоптать ее, и стать тут первыми, и сделать из России экспортную Рашу Тудей.

Ради этой великой задачи стоит жить. Это желание и этот ужас перед серой Россией – смотрят из глаз Тины Канделаки и жовиального ростовчанина Кирилла Серебреникова, потенциального постановщика «Околоноля» в театре Олега Табакова. Точно такой образ России, который нарисован у Симоньян – серая страшная нищая провинциальная снежная пьяная обшарпанная, далее везде, – нарисован им в фильме «Юрьев день», и трудно себе представить что-нибудь более далекое от России реальной. Но на взгляд приезжего южанина она выглядит именно так.

Это и есть то, к чему мы пришли: от «Духова дня» местного (не в географическом, конечно, смысле) превосходного режиссера Сельянова – к «Юрьеву дню» нахватанного, современного, быстрого, но напрочь лишенного внутренней культуры Серебренникова».

Я желаю Быкову выздороветь и снова писать.

Хотя бы потому, что я так ни разу с ним и не поговорила – а ведь давно пора. Не спросила, изменил ли он мнение о режиссере Серебренникове, и если изменил, то, может, и обо мне изменит со временем, не узнала, откуда у него такая уездная ксенофобия по отношению к «приезжим южанам», которую в приличном обществе принято скрывать, а он не может удержаться (раз уж быковский текст разъясняет нам, что прилично, а что неприлично). Может, смогла бы его переубедить.

Спросить, где у меня он увидел «серую страшную нищую снежную пьяную обшарпанную» Россию или с кем меня перепутал, когда все, о чем я пишу в своих редких поползновениях на литературу, – это сплошной медоносный юг, золотые степи Кубани, цикламеновый Адлер и единственное на Земле обожаемое Черное море – и именно туда рвусь каждый день из снежной Москвы.

Может, еще смогу.

И еще я желаю Быкову поскорее поправиться потому, что «Букера» ему, кажется, так и не дали. А ведь тоже давно пора. Он ведь и правда один из лучших журналистов и авторов нашей эпохи.

Источник: Блог Маргариты Симоньян

* Признан(а) в РФ иностранным агентом