Госдума одобрила в первом чтении проект федерального бюджета на 2027–2029 годы. Одним из его приоритетов обозначено достижение технологического лидерства. На реализацию девяти соответствующих национальных проектов в течение трех лет предполагается направить около 2 трлн рублей. Еще более масштабно выглядит госпрограмма «Научно-технологическое развитие»: в 2027-2029 годах ее финансирование должно превысить 4,9 трлн рублей, причем именно в ее рамках реализуются восемь из девяти нацпроектов технологического лидерства.
Само по себе увеличение государственных расходов на технологии уже давно не выглядит неожиданностью. Гораздо интереснее другое: если посмотреть, на что именно направляются деньги, становится заметно изменение самой логики российского импортозамещения.
Еще недавно разговор про импортозамещение шел прежде всего о конечном изделии. Сделаем российский самолет, автомобиль, станок или турбину, а спрос потянет за собой производителей комплектующих и материалов. На практике этого оказалось недостаточно. Самолет можно собрать в России, но для него нужны десятки видов полимеров, смол, клеев и композитов. Можно выпускать электродвигатели и зависеть от импортных магнитов. Можно делать сложное оборудование и закупать за рубежом покрытия, катализаторы и высокочистые вещества.
Поэтому сейчас государство не ждет, пока спрос сам породит всех нужных поставщиков, а строит технологическую цепочку сразу на нескольких уровнях: от исследований и новых материалов до компонентов и серийного выпуска. В материалах правительства это называется кооперационными связями и экосистемой. Проще говоря, речь идет о технологическом тыле промышленности.
Лучше всего это видно на химии. Потребитель может даже не слышать названия материала, без которого не сделать самолет, автомобиль или энергоустановку, но отсутствие одного такого компонента останавливает выпуск всего изделия. Нацпроект «Новые материалы и химия» объединяет производство химической продукции, биотехнологии, композиты, редкие и редкоземельные металлы и новые наукоемкие технологии.
В утвержденных ранее бюджетных материалах ставилась задача снизить долю импортной химической продукции в потреблении с 34,5% в 2025 году до 33% в 2027-м, а долю импортного сырья и материалов из редких и редкоземельных металлов – с 74 до 68%. Цифры выглядят скромно, но речь о сегментах, где производство часто приходится создавать почти с нуля.
В первой половине 2026 года в рамках проекта завершили 12 инициатив примерно на 10 млрд рублей. Например, в Свердловской области запустили выпуск литейных связующих и новолачных смол для металлургии, автомобилестроения и электроники. Такие проекты редко становятся новостями, хотя без этой продукции не могут устойчиво развиваться целые отрасли.
Рынок здесь работает хуже, чем в массовом производстве. Современной промышленности все больше нужно специальной химии: полиуретанов, полиамидов, специальных эпоксидных систем, высокотемпературных полимеров, отвердителей, катализаторов, присадок. Но нужны они в небольших объемах.
Причин, по которым такие производства не возникают сами даже при наличии спроса, несколько. Рынок слишком мал, чтобы быстро окупить крупный завод: частному инвестору невыгодно строить его ради нескольких российских потребителей, а без завода потребители остаются на импорте.
Технологии требуют больших первоначальных вложений. От лабораторной разработки до промышленного продукта проходит долгий период опытного производства, испытаний и сертификации. А еще возникает взаимная зависимость: производитель материала хочет видеть гарантированный рынок, а производитель изделия – гарантированные поставки.
В итоге получается ловушка: конечный производитель не может отказаться от импорта, потому что отечественного компонента нет, а производитель компонента не начинает выпуск, потому что рынок мал, а риски велики. Нацпроекты как раз должны разорвать этот круг.
Поэтому государство все чаще связывает участников цепочки заранее: научную организацию, разработчика технологии, промышленного производителя и будущего заказчика. Меняется и роль самого национального проекта. Это уже не просто набор субсидируемых предприятий. В идеальной модели государство должно увидеть всю производственную цепочку и определить, каких звеньев в ней не хватает или какие из них слишком зависят от импорта.
То же с композитами. Серийный выпуск новейшего российского авиалайнера МС-21 пришлось отложить: для крыльев использовали импортные материалы, поставки которых оборвались из-за санкций. Материалы для композитного крыла пришлось создавать в России.
Но композит – это не просто углеродное волокно, а цепочка из сырья, волокон, смол, отвердителей, связующих, препрегов, оборудования и программ. По правительственным документам, доля импортного оборудования, запчастей, инструментов и программного обеспечения для производства композитов оценивалась примерно в 90%, импортных волокон и материалов – до 50%, а по отдельным продуктам малотоннажной химии зависимость доходила до 95%, по некоторым эпоксидным смолам – почти до 99%.
Композиты нужны не только авиации, но и космосу, судостроению, энергетике, нефтегазовому сектору, беспилотникам, транспорту и строительству. Поэтому задача шире, чем заменить материал в одном крыле: нужна отрасль, которая будет снабжать множество потребителей.
Для новой промышленности композиты начинают играть примерно ту роль, которую алюминий и специальные стали играли для индустриализации прошлого века.
Еще нагляднее пример редкоземельных металлов. Месторождений в России достаточно, но между рудой и готовым изделием лежит длинная цепочка: обогащение, концентрат, разделение элементов, высокочистые соединения и металлы, сплавы и только потом магниты и электроника. Чем дальше по цепочке, тем больше добавленная стоимость. Если страна добывает сырье, продает его, а потом покупает за границей магниты из него же, то сырье формально свое, а зависимость остается.
Новая модель предполагает перенос внутрь страны как можно большего числа переделов. Поэтому задача уже не в том, чтобы добывать больше. В утвержденных правительством приоритетных направлениях развития отрасли поставлена цель полностью обеспечить продукцией потребности предприятий ОПК и довести к 2035 году производство редкоземельных металлов до 20–30 тыс. тонн.
Одновременно формируется Ангаро-Енисейский кластер глубокой переработки цветных, редких и редкоземельных металлов, где сырьевая база, исследования, подготовка кадров, переработка и выпуск продукции должны работать как единая система. Вице-премьер Денис Мантуров прямо называл целью такой модели создание внутри страны добавленной стоимости и суверенных технологических цепочек.
Так выглядит второе поколение импортозамещения. Первое отвечало на вопрос, можно ли заменить импортное изделие отечественным. Второе спрашивает, можем ли мы создать внутри страны все технологии и производства, из которых изделие складывается. Для самолета это материалы для крыла, химия для этих материалов, станки для их обработки и оборудование для самих станков. Для электродвигателя – магниты и добыча, разделение и переработка редкоземельных металлов для них. Задача намного тяжелее прежней.
Раньше государство во многом создавало конечного производителя и рассчитывало, что вслед за ним рынок сформирует цепочку поставщиков. Теперь конечное производство и его технологический тыл пытаются создавать одновременно.
Поэтому расходы на проекты технологического лидерства стоит рассматривать не как очередную программу промышленной поддержки.
Если эта модель заработает, главным результатом нынешних национальных проектов будут даже не отдельные новые заводы. Им должно стать появление целых производственных цепочек, в которых российская промышленность сможет пройти путь от собственного сырья и научной разработки до материала, детали и готового изделия – причем все звенья этой цепочки будут созданы в России.