Создавая альтернативного «Тома Сойера», Гермина Хунтгебурт пошла беспроигрышным путем, собрав на площадке цветник из очень красивых лиц. На этой клумбе особо выделяется буйной красивостью терцет главных героев, а именно:
Социальные муки современности гармонично сочетаются в фильме с язвами всеобщей истории
Заглавный герой (Луис Хофман). Это кроткий красавец четырнадцати лет, лицо которого выигрышно смотрится, когда на нем появляется какое-либо выражение. У этого юноши, несомненно, актерское будущее. Если он не будет пренебрегать физкультурой, то, скорее всего, сможет рекламировать исподнее и спортивное платье, а если своевременно вставит брекеты, то сделается незаменим в рекламе зубной пасты и средств ее употребления. Помните детскую считалку: «Немец-перец-колбаса...»? Так вот: ни перца, ни колбасы в Луисе Хофмане нет. Славный мальчуган. Это очень хорошо. Только этого мало.
«Мисс Полли» (Хайке Макатч). Назвать тётей эту женщину в расцвете красоты никак не возможно, поэтому в кино ее называют «мисс Полли». В повести это «старая леди», «строгая леди» и во всех отношениях Тётя Полли. «Розга взметнулась в воздухе – опасность была неминуемая. /.../ Тётя Полли остолбенела на миг, а потом стала добродушно смеяться». В немецком «Томе Сойере» мисс Полли никогда не смеется. При зрителях детей кормит супом и ключевой водой. Тут тебе и унизительная бедность, и социальное бесправие ребенка. Характер, не имеющий отношения к Марк Твену. Похоже, этот образ был калькирован с Катерины Ивановны из «Преступления и наказания».
Полуиндеец Джо. Подлить в Джо белой крови, скорее всего, пришлось по необходимости – все-таки Бенно Фюрман не совсем похож на индейца. Его герой (повелитель ночных фантазий зрительниц с неустроенной личной жизнью) был бы рад ассимилироваться с белыми. Но все жители городка дьявольски проницательны на предмет индейства. Что выдает индейца в этом привлекательном мужчине с пером в модной прическе «ирокез»?
#{image=628172}Всякий тиран и убийца знает, что если уж взялся резать честного человека, то надо резать до конца, не пуская в сердце неразумной жалости. Недорезанная жертва – свидетель против тебя. Видимо, то же правило распространяется на интерпретаторов чужих произведений. Если уж фрау Хунтгебурт и К вознамерились переписать наново «Тома Сойера», было бы благоразумно не оставлять от книги строки на строке. Немногие сцены и слова, уцелевшие от литературного источника, нелепо торчат из рыхлого сценария. Вот сцена, опрометчиво сохраненная сценаристом: Том красит забор. Право на покраску забора, как и у Марк Твена, Том уступает Бену Роджерсу за недоеденное яблоко. И Том в книге, и вежливый мальчик в кадре принимаются грызть, болтая ногами, с аппетитом кушать яблоко. Режиссер начисто забывает, что уже придумал молодую, но страдающую от одиночества, изможденную честной бедностью красавицу мисс Полли, которая живет сама и содержит племянников на скромный доход от яблочного варенья, – в горячих своих молитвах эта мисс Полли благодарит Творца за плодоносные яблони... Так какую ж тогда ценность представляет яблоко для Тома? Что ж этот вежливый немецкий Том так на него набросился? Это мелкая неправда, и непредвзятый зритель не обратит на нее внимания, но об этом ли речь? Речь о том, что на нее не обратил внимания режиссер...
Социальные муки современности гармонично сочетаются в фильме с язвами всеобщей истории. «Чем различаются мужчины и женщины?» – спрашивает на уроке преподобный Доббинс. «Тем, что у женщин нет избирательного права! – дерзко отвечает Бэкки Тетчер. – Почему мы не голосуем?» Учителю нечего ответить на этот укор обществу первичного накопления, такой естественный в устах десятилетней девочки. Так, тяжеловесно чирикая, пролетела по-над фильмом муза борьбы за равенство полов.
#{movie}Муза национальных проблем бряцала неподалеку на лире, инкрустированной ракушками и человечьими зубами. Вот индеец Джо бредет по рыночной площади. Видит аттракцион – надо попасть мячом в глотку нарисованному краснокожему. Индеец кладет на прилавок монетку, но бледнолицый не желает принимать от него денег! «Только для белых!» – говорит он отверженному, изнемогая от спеси. В салуне Джо думает утешиться глоточком виски – но бармен не желает принимать деньги от «грязного полукровки» (так и сказал, прямо как Воландеморт!). Доктор Робинсон угощает вискарём печального маргинала – но не затем, чтобы вернуть Джо к радостному мироощущению, а чтобы склонить к участию в эксгумации. «Подходящая работа для грязного индейца вроде меня...» – фатально резюмирует Джо. Когда Джо пять лет назад пришел побираться на кухню к отцу доктора, то был изгнан без малейшего сочувствия. Теперь оскорбление будет смыто кровью молодого Робинсона...
В книге есть тема оскорбления и мести, только у писателя эта история подтверждает злобный, мстительный характер бандита. Режиссер, напротив, проявляет гражданское мужество и ответственность, злободневно критикуя позапрошлый век, черствость и бездушие буржуазного общества, которое само обрекает Джо на карьеру негодяя. «Он приказал выпороть меня, словно негра!» – прибавляет Джо отсебятину к монологу из Марк Твена. Тут все афроамериканцы, и все афроафриканцы, и вообще все афроменьшинства, сколько их ни на есть, должны бы гласом велием возопи об унижении по негритянскому признаку. Но ни крика, ни упрека не услышал городишко Санкт-Петербург, потому что... потому что... в Санкт-Петербурге нет чернокожих. Ни одного.
Подождите, но как же так? Вот, у Марк Твена ведь написано, к примеру: «Том еле успел воротиться домой, чтобы до ужина помочь негритёнку Джиму напилить на завтра дров». То есть у тети Полли, как у всех приличных людей в городке, была чернокожая прислуга... Или вот еще: «...у насоса всегда собирается много народу: белые, мулаты, чернокожие». Где же они все? Почему в немецком фильме, создательница которого так встревожена проблемами неравенства, о черных упоминается лишь вскользь, в уничижительном контексте? Скорее всего, профсоюз кинематографистов Германии запрещает использовать в массовке иностранцев, а собственных афронемцев не набралось в достаточном числе.
Режиссер и сценаристы сами придумали на свою голову сюжетные сложности, с которыми не смогли справиться. Все проблемы – исторические и современные – обозначены жирными акцентами, но и только. Причем желание во что бы то ни стало перелицевать книгу пошло во вред и художественной, и исторической правде. Фрау Хунтгебурт страсть как захотелось выдумать неправдоподобную и нелепую линию отношений Полли с Индейцем Джо. Изнуренная вечным вареньем мисс влачится на базар, предшествуя колымажке с банками варенья. На пригорке банки падают, бьются, вызывая уныние и в кадре, и в зале. Но тут над яблочной мученицей вырастает эротично-харизматично-индейская фигура Бенно Фюрмана с галантным предложением систематизировать банки, варенье и колымажку. «Вы позволите, мисс Полли?» Она позволяет. И дарит ему баночку варенья для приятных воспоминаний о встрече.
В подобной ситуации одинокая женщина из малюсенького провинциального городка должна бы что есть мочи звать шерифа. Неужели не очевидно, что ожидает беззащитную репутацию при таком стечении обстоятельств? В те времена парии вроде Джо могли обращаться к даме исключительно «мэм» («madam», «ma'am») и только в присутствии третьего лица мужского пола. Обращение по имени невозможно по этикетным соображениям (форма обращения типа «мисс Полли» была допустима лишь с портовыми девками, отчего теперь слово «мисс» вышло из употребления). Что далеко ходить – вот реплика Гека: «Не хотел бы я быть королем. Может, им и нравится, чтобы их звали, как негров, одним только именем, мне же это совсем не по вкусу».
«Основные аспекты этого фильма (...) весьма актуальны на сегодняшний день. Это и проблема аутсайдеров, показанная на примере Гека Финна и индейца Джо, и проблема матерей-одиночек (Тетушка Полли)», – поясняет Хунтгебурт свой замысел. Благодаря этому замыслу веселая, легкая история оказалась нагружена социальными проблемами, отчего утратила всю свою былую резвость и приобрела тоскливую многозначительность, словно в нее вселился дух покойного Райнера Вернера Фоссбиндера.
Марк Твен не удивился бы немецкому прочтению своего произведения, уплотненного идеями Гермины Хунтгебурт. К режиссеру вполне можно отнести фразу писателя: «Она поступала совершенно как немцы: когда ей хотелось что-нибудь сказать, все равно что – ответить ли на вопрос, произнести ли проповедь, изложить ли энциклопедию или историю войн, – она непременно должна была всадить всё целиком в одну-единственную фразу или умереть». Марк Твен смеялся над немцами, и немцы помнят об этом. Но я все же не думаю, что фильм «Том Сойер» был снят только из мести – это уж было бы слишком по-индейски.