Да, мы все не ошиблись, в нашей общественной жизни вдруг не стало церкви.
Никуда не делись священники, все тот же патриарх, те же прихожане, а церкви как будто нет.
То, что в послевоенной Германии называлось «денацификацией», Украине еще только предстоит
Еще совсем недавно я брал интервью у иерея Димитрия Фетисова, у одного из лидеров «уличного православия прямого действия» Дмитрия Энтео, и они оба, пусть и очень по-разному, выступали с позиции безусловных победителей. Казалось, что церкви нужно самое малое усилие, и борьба будет закончена, никто уже не посмеет посягнуть на ее авторитет.
Но панки из Pussy Riot уехали в США докладываться чиновникам третьего ряда (хотя, кажется, должны были бороться против государства как принципа, но, видимо, не сдюжили), а в российской общественной жизни наступила Украина, и обо всех победах церкви сейчас никто уже не вспомнит.
При этом официальная риторика такова, что любое радикальное антиукраинское заявление Православной церкви было бы воспринято сегодня с воодушевлением: за так называемую «АТО» в России выступают люди, которые никогда патриарха не поддерживали, и бояться потерять их расположение уже поздно.
Поразительно, но церковь – пользуясь своим конституционно закрепленным статусом негосударственного института – могла бы выступить на стороне Новороссии настолько полно, насколько захотела бы этого сама. Отправка капелланов в армию ополчения? Сколько угодно. Открытая помощь восстанию через приходы? Развернуться можно было бы за пару недель: деньги, обмундирование, лекарства негде было бы хранить. Публичная борьба с Киевом? Еще как. И это была бы даже не короткая война с Pussy Riot, это была бы кампания, вписанная в контекст ежедневных телевизионных новостей.
Церкви запретили? Очень сомневаюсь. Шила в мешке не утаишь, особенно в эпоху социальных сетей и священников, которые часто выступают куда радикальней официальной линии Московской патриархии (один Иоанн Охлобыстин чего стоит, хотя он – далеко не единственный и уж точно не первый), так что о любом запрете стало бы известно уже через пару дней.
Нет, дело не в запрете. Церкви – можно. Просто она сама не хочет участвовать в этой войне.
Вопрос – «почему», который, казалось бы, требует подробного объяснения, я думаю, совершенно не имеет смысла. У церкви может быть сколько угодно резонов: тактических, стратегических, бюрократических, общечеловеческих – все это толкает РПЦ уходить в тень, когда от нее ждут решительного слова.
И нет сегодня ничего более правильного, чем это молчание и осторожные призывы к миру, который, конечно, невозможен, пока существует Украина.
Православные могут назвать то, что происходит, свидетельством Провидения (иначе чем объяснить явный отказ от довольно легкой победы), я же полагаю, что церковь впервые почувствовала биение истории и поступила сообразно своей исторической миссии. Эта миссия состоит в том, что души спасать придется по обе стороны баррикад, а раскаянье враждующих сторон кому-то придется принимать.
Я, будучи всецело на стороне Новороссии, не могу не помнить о том, что земные войны остаются на земле, а кесарю всегда полагается лишь кесарево.
Главное дело церкви в будущем – тяжелое и трудное возвращение к человеческой жизни не совсем еще потерянных людей. Да, они кричат «москалей на ножи», глумятся над «сгоревшими колорадами», отправляют деньги очередному «батальону», занятому расстрелом из артиллерии мирного города – и они совершенно потеряны для нас. Разумеется, никакого диалога всерьез вести с ними нельзя. С циниками, которые отправляют на убой то, что осталось от украинской армии, можно, а с чумными – увы, нет.
Но у Бога лишних нет, и то, что в послевоенной Германии называлось «денацификацией», Украине еще только предстоит. Брать на себя эту тяжелую, крайне неблагодарную работу, кроме церкви, оставшейся сегодня в стороне, некому.
Сотни тысяч людей, которые вот уже полгода на разные лады требуют крови, придется приводить в чувство – и я не представляю, как это делать, потому что я не священник, и у меня нет ни единого слова ни для украинцев, ни для их российских поклонников.
И я очень надеюсь на то, что у церкви эти слова найдутся.