Вчера меня встретила дочка и спросила, указывая на лежащую на столе книгу историка Г.В. Абрамовича:
– «Князья Шуйские и российский трон»? Папа, а разве много было Шуйских на троне? Разве не один?
Не каждый помнит, когда была Куликовская битва и кто такой Владимир Мономах. Но Лукоморье. Брег. Русью пахнет. Этого уже не забыть и не перепрошить
Я начал терпеливо объяснять, что Шуйские были князья Суздальские, потом пошли служить московским государям. Иван Шуйский оборонял Псков, Василий после интриг стал царём, а его четвероюродного племянника отравили, потому что он был выдающийся полководец и завистники боялись, что он станет царем....
И только потом осознал, что рассказываю все это девятилетней девочке.
Потом мы обсудили Лжедмитриев 1, 2 и Марину Мнишек, а также судьбу Ворёнка («А правда, что у Марины Мнишек сына удавили?»).
Выяснили, что она не читала пушкинского «Бориса Годунова». Нашли книжку с «Борисом Годуновым».
– Наряжены мы вместе город ведать... А «наряжены» – это значит «нарядились»?
– Нет. «Наряжены» – значит снаряжены, назначены на какую-то работу, «в наряд». А уже отсюда взялось «наряжаться» – в смысле одеваться так, чтобы можно было показаться на людях.
Удивились посвящению Карамзину. А кто это?
Я рассказал про Карамзина, «Историю» и «Бедную Лизу».
– А почему она утопилась? Можно же было другого найти.
Тут я, внезапно, завел речь не о тяжелой судьбе крепостной крестьянки в царской России, а о литературном направлении сентиментализма: ведь героиня обязательно должна утопиться, иначе жизнь не удалась. А вот в готическом романе всегда замки, привидения и прочие ужасы и т.д.
Так мы дошли до «Евгения Онегина», которого девочка решила прочесть в полном издании, а не в короткой природоведческой цитате. Очень удивилась, когда узнала, что сюжет «Евгения Онегина» можно пересказать одним предложением.
– А зачем тогда такая длинная книга?
Я начал объяснять, что такое «энциклопедия русской жизни»: открыли страницу и разобрали, что такое «эклога» и «брусничная вода» и почему это было важно в эпоху без холодильников и газировки.
В общем, как гласил рецепт пунша из английской книги XVIII века: «Подсластите кварту сидра двойной дозой рафинированного сахара, добавьте молотого мускатного ореха, затем в полученный напиток подоите корову».
– Нет, наверное, я бы не смогла жить без холодильника.
Заодно полистали учебник чтения:
– А кто такой Некрасов?
– Он написал про коробейников и про Мороза-Воеводу.
– А кто такой Бунин?
– Эээээ. Ооооо. Ммммм. Ну... он писал такие короткие рассказы... А зачем тут вообще Бунин?
– Ну, это главная сенсация этой книжки, что тут есть Бунин.
С облегчением думаю, что дома, вроде бы, не должно было остаться Бунина и развить интерес будет затруднительно. А принудительное посещение фильмов Михалкова у нас, тьфу-тьфу, пока не ввели. Хотя еще один провал – введут.
В начале учебника – картинка: старинная рукописная книга, затем первопечатная.
– Наверное, их совсем невозможно прочесть...
– Почему же?
Жестом волшебника стаскиваю с верхней полки «Катехизис» Лаврентия Зизания в старообрядческом издании XVIII века репринтом с XVII и с легкостью прочитываю первую страницу:
«Вопрос: Понеже вся наша мудрость христианская всем предлежит еже Господа нам знати и самих себе, сего ради вопрошают тя: что еси ты? Ответ: Аз есмь человек, создание Божие словесно, творение руку его по образу его и по подобию его».
– Бррр. Нет! Я никогда тут ничего не пойму...
– Неправда. Поймешь легко. Вот эта буква с двумя загогулинками – это «омега». Она читается как «о».
– Это как у греков?
– Да. Как у греков. Наши же буквы взяты от греческих. А вот слово «ГДИ» и наверху черточка и буква «с». Это называется «титло» – сокращенное написание всем известных слов. Например, «Господи». Это понятно?
– Понятно.
Резюме будет немного парадоксально. Кажется, мы все-таки недооцениваем нашу школу (по крайней мере, хорошую школу, а у нас хорошая школа, у нас на выборы даже Собчак приходила обвинять комиссию во вбросах).
После пусть примитивных школьных учебников и уроков наши дети начинают тянуться к знаниям и хотят задавать вопросы. Проблема в том, умеем ли мы на них ответить, или предстаем «немогузнайками», от бессилия покрикивающими: «Не мешай. И без тебя забот полно. Марш уроки делать».
Разумеется, ответив так, не следует после удивляться своему чаду, жрущему «Ягу» на разбитых качелях во дворе. Даже в нынешнем деградирующем виде наша система образования и, в частности, русская словесность дают еще и пищу для ума и содействуют выработке идентичности.
Благодарны за это мы должны быть Пушкину (я понимаю, что сейчас юбилей Лермонтова, но я – опять об Александре Сергеевиче).
Именно он создал двуединый старо-новый, русско-церковнославянский, архаично-новаторский русский язык. Этот язык – наша своеобразная тайна, которую мы постигаем сперва еще дошколятами через впечатывающиеся в самую подкорку слова сказок, затем в школе – через невероятно сложный и непонятный для посвященного язык русской классической литературы, язык Пушкина, русский язык.
Помнится, одно время, когда шла полемика о введении экзаменов по русскому языку для мигрантов, мы возражали: ну подучит он чуть-чуть, сдаст экзамен, но разве от этого он станет русским или хотя бы начнет думать как русский, что это в нем изменит?
Разумеется, если речь об адаптированном тексте в стиле «папа любит деньги, папа моет деньги мне на третий кадиллак» – то это совершенно справедливо. Но вот если сурово и по всей строгости натолкнуть на известные каждому из нас с детства строки...
Я тоже думал, «чего тут сложного», пока год назад не взглянул отстраненными глазами на учебник чтения для тогда еще второго класса и представил этот элементарный текст глазами экзаменуемого мигранта:
У Лукоморья дуб зеленый.
Лукоморье? Что это? Где? Это море, где растет лук?
А уж если преподаватель спросит: «Какое произведение русской литературы, которое знает каждый ребенок наизусть, однозначно указывает на права русского народа на земли Новороссии?» – так вообще наш испытуемый впадет в ступор.
Златая цепь на дубе том.
«Златая»? Почему «златая», если в словаре «золотая»?
И днем и ночью кот учёный,
Все ходит по цепи кругом.
Уфф. Две строчки пройдены без претыканий. Кстати, что такое «претыкание» и чем оно отличается от «преткновения»?
Идет направо – песнь заводит,
Налево – сказку говорит.
Что такое «песнь»? Почему ее «заводят»? Это какая-то машина, похожая на пса? Зачем кот говорит «сказку»? «Говорить» можно только «сказке»...
Там лес и дол видений полны.
«Лес и кто», простите? «Нет существительных, согласующихся с прилагательным «полны» – сообщает суровый MS Word.
Там о заре прихлынут волны,
На брег песчаный и пустой,
И тридцать витязей прекрасных
Чредой из вод выходят ясных,
И с ними дядька их морской.
Чредой. Брег. Прихлынут. О заре. Об «озарении» в словаре еще написано. Но что такое «о заре»?!
Здесь голова человека, изучающего русский язык по грамматике и словарю Ушакова, разбухает и гибнет память ее с шумом. Над ее обломками хрестоматия для второго класса торжествующе наговаривает себе на полновесную 282 статью:
Там русский дух... там Русью пахнет!
Взгляните на хрестоматийную банальность класса глазами человека, которому не читали сказок Пушкина с его бессловесного детства, и поймите, что перед вами совершенно загадочные письмена, понятные лишь посвященному.
Между тем влагой этих слов пропитываются с детства мозги даже тупейших из нас. Не каждый помнит, когда была Куликовская битва и кто такой Владимир Мономах и чем он отличается от одноименной шапки.
Но Лукоморье. Брег. Русью пахнет. Этого уже не забыть и не перепрошить.
Подвозивший меня после передачи домой водитель меланхолично заметил:
– А здесь вот пробка подрассосалась.
Опешив на секунду, я понял, что понимаю, что он сказал, причем понимаю именно в том самом смысле и отпускать пошлые шутки мне совершенно не хочется.
Пробка действительно подрассосалась. На «Яндексе» сбалило.
Берегите русский язык!
И особенно его понятную только вам и мне непонятность.