В политической науке достаточно давно была сформулирована почти универсальная формула любого массового политического протеста – превышение желаний населения над его реальными экономическими возможностями. Эта мысль впервые была высказана в 1831 году французским историком и политиком Алексисом де Токвилем в трактате «Демократия в Америке». Исследуя причины различных революций, он обратил внимание на парадоксальную вещь – политические взрывы часто происходят во время постепенного улучшения социально-экономических условий, а не их ухудшения, как кажется с точки зрения здравого смысла.
Эта контринтуитивная закономерность позволила исследователям в дальнейшем предположить, что причины протестов и революций надо искать не столько в объективных экономических условиях, сколько в том, как эти условия воспринимаются и переживаются. Закономерность, описанная французским мыслителем, стала известна в науке как «закон Токвиля» и была формализована политическими социологами как ускорение роста желаний населения относительно возможностей медленно восстанавливающихся экономики и общества. Аппетит, как известно, приходит во время еды.
В дальнейшем эта идея получила развитие в рамках политико-социологической теории так называемой относительной депривации. Основная мысль этой теории – опасно не обнищание населения как таковое (депривация), опасен именно разрыв между желаниями и возможностями (именно поэтому депривация и относительная). Если население начинает хуже жить, но воспринимает это как временные трудности и имеет идеологическую мотивацию потерпеть – взрыва не происходит.
Данный подход достаточно резко контрастирует с классическими левыми теориями революций, которые утверждали, что ухудшения жизненных условий как такового достаточно для начала протестов.
С точки зрения изложенной выше теории ситуация во Франции и других странах ЕС напоминает идеальный шторм – так называемую прогрессирующую депривацию, при которой, с одной стороны, экономические возможности населения уменьшаются, а ожидания парадоксальным образом растут.
Стагнация еврозоны – тема достаточно хорошо исследованная, однако стоит напомнить, что одной из фундаментальных причин этой ситуации является политически мотивированный отказ от относительно дешевых российских энергоносителей и следующая за этим деиндустриализация европейских экономик. Это приводит к реальному сужению возможностей населения – европейские зумеры будут вторым послевоенным поколением, которое очевидно живет хуже, чем родители. Справедливости ради надо отметить, что тренд на ухудшение жизни – скорее глобальный, и связан он со структурными изменениями в мировой экономике, однако именно власти ЕС сделали все возможное, чтобы усилить уже существующие негативные тенденции.
Но объективные экономические реалии не приводят к автоматической коррекции желаний населения. Еще несколько десятилетий назад стало понятно, что глобальные СМИ, транслирующие, прямо скажем, нереалистичные стандарты жизни, могут выступать в качестве самостоятельного источника нестабильности в развитых странах. Современные цифровые медиа делают ситуацию еще хуже – их рекомендательные алгоритмы помещают пользователей в информационный пузырь и убеждают, что нереалистичный уровень роскоши доступен почти всем, кроме них. По статистике поколение, составляющее костяк протестующих в Европе, проводит в социальных сетях примерно шесть часов в день.
Таким образом, для европейской молодежи складывается ситуация, в которой их сформированные глобализацией жизненные ожидания достаточно высоки, а реальные возможности экономик – подчеркнуто несправедливы. Следует вспомнить, что одним из нарративов протеста во Франции стало возмущение национальной системой Parcoursup, которая жестко увязывала возможности поступления в тот или иной университет с географией и престижем школы. Проще говоря, молодежь из депрессивных регионов лишалась даже абстрактной надежды улучшить свою жизнь. И это, пожалуй, ключевая проблема данной системы – надежду всегда стоит строго дозировать, но не убирать ее полностью.
Неслучайно многие французские политики требуют блокировать доступ к социальным сетям в районах беспорядков – они частично уловили суть происходящего. Они говорят исключительно о демонстрационном эффекте – яркие кадры погромов включают механизм социального заражения, побуждая зрителей присоединиться. На деле же влияние новых медиа значительно глубже – сама их природа создает бесконечное чувство разочарования, выступающее триггером политической агрессии.
Именно поэтому, если бы вдруг кто-нибудь задался бы целью дальнейшего раскачивания европейской лодки, то главной рекомендацией политологов было бы даже не негативное воздействие на экономику (ЕС тут сам отлично справляется), а усиленная трансляция образа нереалистичного успеха местному населению. Как можно больше аккаунтов и контента, рассказывающих, что в других странах трава зеленее, солнце ярче, а личную яхту может позволить себе любой инфлюэнсер.