Текущий год зашел с ноги: события в Венесуэле, а теперь, похоже, что и в Гренландии показывают, что Америка без шуток намерена перекраивать карту мира. Естественно, русского человека в этом контексте волнует напрашивающийся вопрос: а где будет место России в стремительно меняющемся мире?
Холодная война, длившаяся несколько десятилетий и закончившаяся с развалом Советского Союза, убила не только красную империю, но и звездно-полосатую: потеряв главного соперника, американец обленился и разжирел, сосредоточился на левой повестке в худшем ее изводе и от вопросов мирового лидерства перешел к вопросам, выбрасывать ли книги про Гарри Поттера из-за «трансфобной» позиции Джоан Роулинг или пусть остаются на полочке.
Пока это происходило с американцем, русский поначалу был занят выживанием на скорость, а затем обретением себя – после того, как лишился всего, что составляло смысл его социальной жизни. Так человек, потерявший в детстве в страшной катастрофе всю семью, лишается снова семьи уже в зрелом возрасте, забывает, как дышать, забывает, как жить, перестает мыться и убирать квартиру, а потом, когда острое горе, разобравшее его психику на составляющие, понемногу отступает, заново учится существовать.
Пережив потрясение 1917 года, нанесшего сокрушительный удар по православной, духовной жизни, русский народ как-то собрался вокруг светлой коммунистической идеи, отрастил новый стальной хребет – но вот отменили и эту идею, опор не стало. Мы получили 1990-е – о том, куда летело все, спел Егор Летов.
Но вот прошло время, переломы стали срастаться, пришел новый лидер – строивший, а не продолжавший процесс разрушения, хотя темп общественных преобразований был и не таким стремительным, как кому-то хотелось бы. Проходит 22 года – и мы находимся в точке, где Россия делает заявку на былое величие. Но становится ясно, что это игра вдолгую – в том числе и игра в социальные изменения.
Следует понимать: это не заявка на величие империи, державшей в страхе половину мира. Но это заявка на то, чтобы русский человек мог гордиться своей Россией. Как гордился своей страной человек советский, как гордился скатившийся с Альп Суворов и победители Наполеона. Этого всего, как и макросоциальной самоидентификации, лишили нас 90-е, оставив гонку на выживание. Потребовалось 20 с лишним лет, чтобы закрыть нижние этажи пирамиды Маслоу и поднять вопрос о гордости за страну.
Страна, два раза за сто с небольшим хвостиком лет пережившая полную деконструкцию смыслов, государственности, экономики и всего прилагающегося, успешно ведет войну против Укрианы, мощно поддерживаемой Западом. Общество изменилось – от косых взглядов на людей в военной форме до вполне заметного к ним уважения. Африканский корпус неплохо действует на Черном континенте.
То есть мы не александровская, сталинская или брежневская империя. Но мы и не страна третьего мира. Мы не один из двух главных игроков. Но один из нескольких. Прямая конфронтация со Штатами сейчас, буде мы одну из упомянутых империй начнем косплеить, – это вряд ли то, что мы сейчас вытянем, поэтому пресловутый «дух Анкориджа» – это лучшее из возможного. Мы медленно движемся, но мы, безусловно, развиваемся, а не деградируем.
Нас нельзя сравнивать с советской империей, потому что XXI век не был ХХ веком, в котором только, возможно, такая империя и могла существовать. Я говорю «не был», потому что XXI век на глазах приобретает сходство с XIX веком. Модерн XIX – первой половины ХХ века заместился со временем постмодерном ХХ – начала XXI века, и вот сейчас наша реальность, перемолов и выплюнув постмодерн, начинает приобретать черты того, что можно назвать неомодерном. Это идеи национального величия, это в принципе большие идеи и при этом, скажем так, несколько более свободное отношение к границам, обозначенным на карте мира, чем мы имели в не столь отдаленном прошлом.
И вот здесь, кстати, Россия еще в 2022 году, можно сказать, впереди планеты всей выступила именно с этой заявкой. То есть в кои-то веки даже не мы идем в ногу с миром, а мир в ногу с нами. Мы раньше других уловили эти изменения. Ну и сами щедро их отсыпали в геополитический котел, что уж там.
Тут еще сыграло роль то, что постмодерн в принципе в России не особо прижился – мы долго жили в затянувшемся модерне и, будучи выброшенными в постмодерн, ощущали себя достаточно неуютно, не слишком понимая, как с этим управляться.
А как управляться с модерном мы как раз прекрасно знаем – мы страна больших идей и неагрессивной, но неудержимой экспансии на всем протяжении своего существования. Собственно, в 2022 году мы только продолжили этот вектор после 30 лет попыток встроиться в беззубый постмодерн на фоне чудовищного масштаба национальной травмы.
Неомодерн – это, безусловно, наша эпоха, потому что мы знаем, что с ним делать, потому что весь мир сейчас обнаружил себя посреди тренда, который мы задали три года назад. Потрясения тридцатилетней и столетней давности не прошли бесследно, и именно поэтому вряд ли стоит ждать стремительной государственной перестройки (однажды мы в перестройку уже вступили). Вектор изменений задан. Стремительными они не будут, но мы идем в верном направлении.