Знаете, как это будет? Или как это может быть?
Сначала факты. Фильм Кирилла Серебренникова «Лето» уже отобран в основную программу Каннского кинофестиваля. Сам фестиваль состоится 7–12 мая этого года. А совсем недавно суд продлил домашний арест режиссера еще на два месяца.
Знания этих трех фактов достаточно, чтобы предположить, какая тема «украдет» май у жителей социальных сетей.
Сначала возникнет хайп на тему «выпустят или не выпустят». Скорее всего – не выпустят. Повод подхватят западные медиа.
На церемонии открытия фестиваля случится телеобращение опального режиссера к кинообщественности. Зал будет аплодировать стоя. Обязательно что-то пламенное скажут кинорежиссер Андрей Звягинцев и наиболее ревностные леваки-кинематографисты. Вероятно, особенно активничать будут французы.
Все это обернется, не исключено, главным – фильму что-то дадут. Диапазон самый широкий: от «Золотой пальмовой ветви» (которой увенчался ажиотаж, поднятый документальным фильмом Майкла Мура «Фаренгейт 9/11») до какого-нибудь спецприза (как Тарковскому за «Ностальгию» и «Жертвоприношение»).
Успех фильма будет сопровождаться соцсетевой истерией с изрыганием миллиона слов про «стыдно», «страшно», «тоталитаризм», «гонения на свободу», «удушение», «пора валить», «гордость страны» и прочее уже до боли знакомое.
Интонационно эта невообразимая смесь постмодернистского сленга и комсомольских формул «а давайте» («мы с ребятами» и т. п.) окрасится и гневом («доколе!») с уже отнюдь не постмодернистским пафосом.
Ну и не обойдется без еще двух важных элементов сегодняшнего туземного либерального дискурса.
Во-первых, все обращения будут адресованы непосредственно «Кремлю» (фамильярность таких выкриков наших либералов достойна отдельного и пристального исследования), а во-вторых, в полной красе предстанет водевильное представление прозападно настроенных сограждан о самой природе власти в России.
Власть у наших поборников идеальной демократии строго персонализирована. Есть царь, который плохой. В этой картине мира нет ни ментальности, ни институтов – ничего.
Шумихе, порожденной «Летом» Серебреникова, обеспечена протяженная инерция. Непоказ фильма в каком-то кинотеатре станет поводом к новым эмиссиям слов, порождающим уже настоящую инфляцию беды.
Лепту внесут и поклонники Виктора Цоя, которых возмутит в фильме историческая неправда.
Во время этого громкого соцсетевого и – шире – медийного пира власть будет лениво огрызаться или просто молчать.
Хотя замолчать историю, скорее всего, не получится, особенно если «что-то дадут». Новость автоматически попадет во все ленты, и не потому даже, что Серебренников, а потому что Канны – самый престижный кинофестиваль.
А самым ценным мы почитаем признание «там». И не сейчас, и даже не после 1991 года это появилось.
Как вспоминает режиссер Владимир Меньшов, еще в глухие советские времена на регулярных отраслевых собраниях раздавались стоны вполне правильного киноистеблишмента на тему недостаточного признания советских фильмов за рубежом. Большие кассовые сборы на внутреннем рынке считались фатально недостаточными, не являлись основанием для полного удовлетворения.
Так это работает у нас. И уже давно. И не останется ни времени, ни сил на трезвую оценку фильма, который может оказаться хорошим или плохим.
А плохим признавать его заведомо будет нельзя, потому что герой либеральной интеллигенции не может снять плохой фильм по определению, а кроме того, негативные оценки могут сыграть на руку тому самому «Кремлю», который спит и видит, как удушить свободу.
Тем более не найдется места трезвому осмыслению того, как уже очень давно устроено символическое производство в нашей стране. Как нами как страной можно управлять. Управлять нашей повесткой, нашим вниманием, управлять нашими оценками, нашей картиной мира.
И пока не началось, хочется обратить внимание на отсутствие у нас разветвленной, укоренившейся, институционализированной индустрии признания, без которой невозможен никакой настоящий суверенитет.
В нашей стране вопиюще слабо развита индустрия признания.
Мне могут возразить: «Наше государство раздает ордена и премии». Да, слава богу, государство ритмично что-то в этой области делает. Но этого мало.
Мне возразят еще раз: «да и во всяких сообществах, вроде тех, что объединяют/разъединяют музыкантов, писателей, кинематографистов, рекламщиков, есть фестивали, премии, на которых раздают друг другу какие-то причудливой формы «золотые» штуковины из нержавеющей стали, из-за которых они даже ссорятся, ругаются». Все так. Но и этого мало.
Посмотрите, как эта сфера развита у англосаксов. Залы славы, премии, фестивали, звания, ордена, присвоение имен самым разным объектам, рейтинги, топы, хит-парады – всего этого и про самое разное там в огромном изобилии.
И в признание там играют не ситуативно, не по случаю. Там это самая настоящая индустрия, предполагающая разнообразнейшую статистику, целые генеалогические леса, постоянство, ритм, серьезное отношение к ритуалам, традиции, правила...
И сегодня это очень важно и для всех нас – склонных к самоуничижению, инфантильному оправданию личных неудач тем, что «страна не такая»...
А еще мы очень любим ерничать и троллить. Вот эту «любовь» и нужно уравновесить разветвленной, всеохватной, громкой индустрией признания.
А она, в свою очередь, породит особую генерацию менеджеров. Сейчас у нас премии и призы раздают друг другу сами творцы, отчаянно ругаясь, интригуя, скандаля и разрушая. Нет! Признание – это слишком серьезно и сложно, чтобы доверять его признаваемым.
Пока же наши творцы будут почитать и предпочитать пусть и эфемерное, но признание там куда более важным, чем даже коммерческий, даже настоящий успех здесь.
Достаточно вспомнить историю с самоотречением режиссера Юрия Быкова, который все правильно понял. Он хорошо знает, как делаются артистические репутации у нас, как можно вполне успешно существовать в безвоздушном пространстве, без публики и страны, как настоящий зрительский успех может стать скорее меткой отверженности...
А медальку государство когда-нибудь потом, на склоне лет, обязательно даст, как «всемирно признанному». И можно ее даже и принять, держа фигу в кармане, или не принять, породив большой прощальный лебединый хайп.
Мне очень хотелось бы ошибиться.