В общем и целом, «простота» – понятие положительное. В частном и конкретном – легко извращаемое. Более всего удобное и чаще других используемое для нужд классической демагогии упрощения.

В советские времена слово «национальный», помнится, вовсе не имело негативной подоплеки, кроме, может быть, несколько тревожного сочетания «национальный вопрос

Подкупает легкостью восприятия и свободой от дальнейших мозговых затрат: упростил и вроде бы понял, классифицировал, заготовил «опознавательный знак» – этикетку, клеймо. Клеймо – это aпофеоз упрощения.

С классиками я не согласна: не думаю, что упростить – значит понять. Мне кажется, упростить – это только снять крышку с будильника. А что там за шестеренки внутри и как они между собой взаимодействуют, чтобы он тикал в такт задуманному, не спешил и не отставал – это уже все остальное, что лежит-отлеживается за изначальным упрощением.

Поэтому я тоже сейчас здесь один интересный вопрос упрощу, а с шестеренками еще долго придется разбираться.

В данный момент западной истории самой популярной «этикеткой» с отрицательной боеголовкой безусловно является упрощение понятия «национальный». Поэтому для нужд боеспособной идеологии его при каждом удобном случае незамедлительно упрощают универсальным суффиксом «-изм».

В советские времена слово «национальный», помнится, вовсе не имело негативной подоплеки, кроме, может быть, несколько тревожного сочетания «национальный вопрос». Были национальная культура и национальные интересы, многонациональное государство и национальный фольклор.

В том «союзе», скрепленные то ли общей идеей, то ли хитрой идеолoгией, хоть и не слишком жирно, но мирно и почти безоблачно, существовали пятнадцать республик (не считая Монголии, как на этом настаивала в мою бытность преподавательница одного московского вуза. Да, она твердо верила, что Монголия тоже наша!)

Bалюта была единая, a языки разные, для удобства щедро окроплённые великим и могучим соединяющим. Но все «национальное» усердно сохранялось, поощрялось и даже лелеялось как народное достояние.

К памятникам национальной культуры, архитектуры, литературы, к обычаям и традициям, устным и письменным, и даже к национальным костюмам относились трепетно и крайне серьезно. «У москвички две косички, у узбечки – двадцать пять!» – и никому не мешало.

Потом оказалось, что нам наврали (опять!), что все было шито белыми нитками той самой, «порабощающей личность идеологии». Нитки сгнили, каждый потащил свой лоскут на себя, одеяло с треском распалось на смятые в спешке куски, уже не прикрывающие голую и бесстыжую действительность.

Чтобы достойно нести собственную наготу, и вспомнили «национальную гордость», каждый – свою. Взаимные претензии поползли на свет прогресса, как тараканы из щелей. Слово «национальный» заобрастало пушком, местами заколосилось густой шерстью и начало приобретать несколько зловещую тональность. Что из всего этого получилось, уже вписано в учебники по новейшей истории, которая, как выяснилось, у каждого тоже своя (в современном геополитическом покере у каждого своя даже география: совсем недавно, например, официальная представительница самого белого из домов обещала привести флот к берегам Белоруссии. Так что та наша, которая с Монголией, в свое время тоже не ахти как ошибалась).

Наверное, это был какой-то неправильный союз. Или, может, это были какие-то неправильные республики, раз понятие «национальный» никому там не мешало.

Нынешний, европейский, всем союзам союз, скрепляя своих членов не общей, но единой идеей и повязывая по рукам и ногам новейшей идеологией всеобщего уравнения, откровенно не любит каких бы то ни было отличительных черт, и потому любую попытку «национального обособления» клеймит и порицает беспощадно. На поражение.

И это понятно. Если общая валюта необходима для хождения по объединенным финансовыми интересами территориям, то равно необходима полная однородность масс, эти территории населяющих. Для удобства управления оными массами.

Знаете, как с пластилином: куда как удобнее лепить из цельного куска единого цвета и консистенции, нежели из разных сортов – один суше, другой вязче, третий липнет к рукам, четвертый под пальцами в крошку рассыпается.

А если среди однородной пластилиновой массы еще и будут попадаться, например, гвозди или шурупы, или камушки, или вообще пенопласт – то лепить, чего пожелаешь, в таких условиях становится гораздо накладнее, согласитесь.

Поэтому, если каждый из кусков, то есть, простите, из членов союза, вдруг начнет тянуть ностальгическую волынку, захочет сеять, жать, молотить, рожать и воспитывать по своей личной «старинке», как это делали праотцы в эпоху доисторического материализма, а вовсе не как для него, например, француза, решил уполномоченный в Брюсселе дяденька, например, датчанин, никогда во Франции не сеявший, не жавший и даже не рожавший – то ведь, согласитесь, француз может обидеться. Может.

Или, наоборот, какой-нибудь француз возьмется учить датчанина, как ему в родной Дании сеять, жать и рожать – по опыту солнечной Франции. Что важно: не в форме дружеских советов, а в форме безапелляционных указаний сверху. Наплевав на отдельные особенности данной конкретной страны и даже на климатические условия.

Не говоря уже об обычаях, традициях и национальном менталитете. Тогда обидится датчанин. Ну, это я так, для примера, упростила с перебором, чтоб понятнее.А если оба еще и потребуют большей самостоятельности в решениях, чего и как производить, кому и с кем потреблять и каким авторитетам поклоняться, а там еще и англичанин какой-нибудь затребует того же для родного Альбиона – то обидится, сами понимаете, Брюссель. И заклеймит обидчиков суффиксом национализма. Не разбирая толком всех внутренних шестеренок и другим не давая разобрать.

Вы, дескать, каждый за свою личную шерсть бьетесь, вам плевать на интернационал, а мы, дескать, отстаиваем «наши общие интересы», у нас за весь «союз» душа болит.

Душа болит, а никто не верит. Говорят, болит не за союз, а за личную шерсть, обильную и лоснящуюся. Одно время еще модно было поверх «национализма» клеймить «фашизмом», дескать, где тот, там и другой, но сейчас заметно воздержание: многие, опять же, не верят на слово, а как докажешь? Национализм, он как-то невнятнее, без четких контуров и запатентованных характеристик.

Главное вовремя упростить и побыстрее отштамповать клеймцо, пока не вникли остальные. Прилепил позорный ярлычок – и всем понятно, кто благородный пастырь и где паршивая овца. Кому должно быть гордо, а кому стыдно.

Сегодня стыдно должно быть проникшим в Европарламент (в результате честных выборов) французскому, английскому и датскому элементам, слишком уж дорожащим своими «национальными» культурами и интересами. Как-то незаметно накипело – и они прорвались.

Многого, конечно, не изменят, но нервы потреплют, прецедент создадут и дурным примером поделятся с прочими членами. Если в оба не смотреть, перебудят всех дремлющих пока еще собак и понавешают их на Европарламент – снаружи! Стыдa не оберешься!

Еще неприятнее у этих трех новоиспеченных – недопустимо дружеское расположение к России. Достаточно для срочного заклеймения пособников «русского мракобесия», не разделяющих новых европейских ценностей. Клеймить, только клеймить, призраком национализма, бредущего по Европе!

Тем более что до сих пор брюссельское уравнение вместо значимых сколько-нибудь плодов приносит лишь значимые разочарования с растущим в гомерической пропорции недоумением.

Мне в этом будильнике вот что кажется особенно занимательным: то ли все «союзы» по некоему первородному проклятию обречены на участь Вавилонской башни, как только встающие ребром «национальные вопросы» прорываются сквозь идеологию и требуют немедленного разрешения вечных проблем.

То ли это шутка такая, викторина свыше: раз мы все на одной земной корочке существуем, значит непременно есть способ сосуществовать в каком-нибудь союзе всех со всеми.

И мне даже кажется, что когда-то у кого-то получалось (очень старые книги намекают, что было дело, но темнят и конкретных ответoв не дают. Все больше ребусами да катренами. А секрет утерян).

Одно уже сейчас можно сказать с уверенностью: «нерушимых» союзов не бывает». Это точно. Вот один такой упростили – теперь сидим по уши в шестеренках.

Секрет утерян. Значит, надо искать.