То, что объединенная Евросоюзом Европа находится в тяжелом кризисе, уже не отрицает никто, даже сами страны-члены. Но масштаб и глубина этого кризиса не осознаются еще в полной мере, потому что все сосредоточены на долговых проблемах.
Надо учитывать мнение народа, но если его учитывать, все рухнет
За всем этим скрывается, во-первых, политический кризис. Кризис концептуальный, когда модель интеграции пришла в дисбаланс. Экономическая глубокая интеграция вплоть до валютного союза противоречит политической неглубокой, когда политики и экономические политики стран остаются сепаратными.
Есть еще один слой, еще более глубокий. Он, может быть, не совсем осознается. Это конфликт между волей политических классов Европы и волей граждан Европейского союза. Они всегда находились в сложных отношениях, но сейчас они приходят в противоречие. Европейская интеграция никогда не была демократическим проектом. Это объяснимо: если бы основоположники процесса с самого начала стали бы спрашивать граждан: «А вы хотите объединения угольных и сталелитейных активов Германии и Франции?» – через пять лет после войны, когда они самозабвенно друг друга уничтожали, ответ был бы понятен: «Нет, ни в коем случае». Этого нельзя было спрашивать. Это был проект сверху, но его всегда удавалось продавать. Во-первых, были выдающиеся политики, а во-вторых, проект был разумный. Разумную вещь всегда продать проще и проще объяснить каждому отдельному человеку, что ты конкретно от этого будешь иметь.
Совместное или параллельное существование элит и граждан продолжалось примерно до конца XX века, когда был достигнут пик интеграции. Валютный союз – апофеоз. Потом началось расхождение.
Чем сложнее был механизм, тем больше требовалось его продавать, тем сложнее это было делать. Когда на референдумы во Франции и Нидерландах был вынесен проект конституции Европы, 800-станичный документ, непонятный даже специалистам, было очевидно, что избиратель осмыслить его не может. Понятно, что голосовали не «за» или «против» конституции, голосовали «за» или «против» своих правительств.
Это расхождение стало проявляться все больше и больше. Референдумов в Европе до середины 90-х годов было очень мало. Не требовалось. Как только их стали проводить, выяснилось, что это очень трудно.
Сейчас в условиях острого кризиса все дошло до предела. Элитам, политикам жизненно необходимо продавить модель, которую они считают правильной. У них есть своя логика – они понимают, что если произойдет обрушение, это будет слом модели. И они навязывают свою модель своим народам, народу Греции, который тут оказался крайним.
И народ Греции, зажатый в угол, и другие народы уже не понимают, зачем все это нужно. Это противоречие неразрешимо в рамках демократической модели. Надо учитывать мнение народа, но если его учитывать, все рухнет.
Можно ли сделать так, чтобы жители Европы опять поняли, зачем все это? Наверное, да. Но это должен быть другой Евросоюз, другая политическая элита и – самое главное – другая политическая задача. Задача была – не допустить войны. Не случайно сейчас на кону стоит главный вопрос испокон веку – вопрос о войне и мире. Потому что если обрушится нынешняя европейская конструкция, это будет означать, возможно, возвращение к той Европе, от которой все старались убежать, – когда каждый за себя и против всех.
Чем быстрее наступит осознание, что латанием прорех этот вопрос не решается, а решается перешиванием костюма, если не приобретением нового, тем будет лучше всем. В том числе и России, которая от Европы очень сильно зависит.
В этой идеологической сумятице либо выкристаллизуются новые формы традиционных идеологий – левые, леволиберальные и правоконсервативные, либо на волне идейного хаоса будут вылезать маргиналы.
Источник: Russia.ru