Елена Шварц (относящаяся к Ахматовой еще более иронично, чем та журналистка, но с большим на то основанием) написала о себе однажды: «Можно подумать, что я склонна к самолюбованию. Скорее я пристально вглядываюсь в себя с опасным вниманием экспериментатора, с каким он может следить за животным, опыты над которым наконец-то начали подтверждать теорию». Так вот и я хочу про это сейчас. Про зверя-цветка. Про эксперимент. И про все «действительно ТАК думаем».
Поэт действительно малоприличное животное. Типа осла. И поэтому вообще никогда не сворачивает
...Предчувствие жизни до смерти живет.
Холодный огонь вдоль костей обожжет,
когда светлый дождик пройдет
в день Петров на изломе лета.
Вот-вот цветы взойдут алея
на ребрах, у ключиц, на голове.
Напишут в травнике – Elena arborea –
во льдистой водится она Гиперборее
в садах кирпичных, в каменной траве.
Из глаз полезли темные гвоздики,
я – куст из роз и незабудок сразу,
как будто мне привил садовник дикий
тяжелую цветочную проказу.
Я буду фиолетовой и красной,
багровой, желтой, черной, золотой,
я буду в облаке жужжащем и опасном –
шмелей и ос заветный водопой.
Когда ж я отцвету, о Боже, Боже,
какой останется искусанный комок –
остывшая и с лопнувшею кожей,
отцветший полумертвый зверь-цветок.
Елена Шварц, июль 1976
Я уже много раз говорил, что, когда поэт пишет, он как бы стоит в столбе яркого света. И все видит. На шесть сторон (две оставшиеся – вниз на пять метров и вверх на неизвестное расстояние).
Поэтому, когда он пишет, он всегда справедлив. Просто его справедливость – такая: там, где стоит. Как та же Ахматова, которая, стоя в очереди в Кресты, всех и вся видела, даже памятник себе (в чем ее потом не без основания упрекали). А когда выходила из света, бредила в старости про то, что холодная война началась из-за нее и Исайи Берлина и весь ХХ век от этого, видишь ли, содрогнулся (так что все, что написано в книге «Анти-Ахматова», – правда).
Потому что поэт и в столбе света, и вне его живет по одним законам.
И этот закон – нарциссичен. Тяжелый случай.
А вы как хотели?
Ибо проблема в том, что любое дело, которое делает поэт в нормальной жизни, – это продолжение его цветочно-животной деятельности. Его жизненной стратегии. Только, лишенное того пронзительного столпа света (о котором я говорил), оно без этого пронзительного освещения становится мелким и предательски очевидным. Плоским.
Но и в стихах это тоже заметно. Причем, как правило, в самых лучших.
Вот Бродский, например, – «Я входил вместо дикого зверя в клетку».
Говорится с патетической раскачкой, со всей серьезностью момента, и ты как читатель проникаешься. Действительно ужасная трагедия, особенно на фоне тех, кто за несколько десятилетий до этого ни в какие клетки не входили, потому что входили сразу в каменный мешок («клетка» – это же суд, причем эпохи застоя, районный зал заседаний, скучный и привычный), входили – перед тем, как рассыпаться в лагерную пыль, и никому даже об этом не рассказать.
И если вспомнить об этом, то перед нами тоже тяжелый случай запущенного нарциссизма. Потому что после Освенцима по кем-то принятой логике про то, что «жизнь оказалась долгой», не рассказывают. А после Мандельштама – про ссылку (с возможностью слушать радио «Свобода*») с такой серьезной поступью – тоже.
Однако Бродский – прав. Потому что это ЕГО жизнь. Потому что это ЕГО приступ… Потому что вот лично я вообще ни в какую клетку не входил. Кроме клетки лифта.
Или, допустим, Кирилл Медведев. Его стихотворение «Я видел рассыпавшиеся хребты», заканчивающееся:
я знаю, откуда у меня столько претензий к вам,
дорогие мои:
вы наивны и так чисты,
вы безупречны,
а я хотел взять на себя ваши грехи
(если бы они у вас были).
В таких случаях принято спрашивать, как в детском саду: «Да что ты говоришь? Прям вот так за всех? Все наши-ваши грехи? А пупок не развяжется?»
Однако это не отменяет того факта, что это стихотворение и цикл «3%»– лучшее из написанного Кириллом Медведевым в частности и одно из лучших стихотворений вообще, написанных за последние пять лет.
Все эти примеры легко продолжить.
Дело не в них.
А в том, что поэт действительно малоприличное животное. Типа осла. И поэтому вообще никогда не сворачивает. Кто-то хочет быть всеобщим, кто-то – изгоем. Вы думаете, он сам этого хочет? Нет, так выбирают стихи. И если он будет в конечном счете плеваться, как Фет на университет, – значит так и должно было быть. Иначе «Робкого дыхания» бы не было.
Парадоксально, но факт.
Я не знаю, почему так происходит.
Точнее, знаю, но это как-то убого звучит.
…Дело в том, что зверь-цветок кормится только тобой. Это, к сожалению, без вариантов. То есть ты, конечно, можешь ему насыпать в горшок просто земли с удобрением, но тогда зверь-щенок блюет, ничего не жрет, хиреет. Или налить молока в блюдце – но тогда цветок засох (слишком жирная эта вещь – молоко).
И висят они с разных концов, как сиамские близнецы, дохлые как тряпочки. И от этого ты сам начинаешь подыхать. А тут уже не до государства и не до семьи.
Это все я не в оправдание. Если честно, любого поэта трудно оправдать. Потому что он виноватый. На самом деле. Потому что слушает только себя. Живет эгострастием. Ест себя. И собой запивает. Стоит в столпе света, а выходит из него – и становится звездой или манипулятором. Или юродивым. И с этим как-то приходится жить. Потому что поэт ничего, кроме презрения, не заслуживает. По моему сугубому мнению.
Только давайте сразу договоримся, что это ослепительное презрение.
* СМИ, включенное в реестр иностранных средств массовой информации, выполняющих функции иностранного агента