Фильм Петра Буслова «Высоцкий. Спасибо, что живой» продолжает бурно обсуждаться критиками и простыми зрителями, а несколько дней назад в продажу поступила одноименная киноповесть, написанная сценаристом фильма Никитой Высоцким в соавторстве с актером и режиссером Рашидом Тугушевым. Газета ВЗГЛЯД расспросила Никиту Высоцкого о работе над сценарием, фильмом и книгой.
Я читал много воспоминаний, и об отце, и о других знаменитых людях. И я этот жанр возненавидел – за его фальшь
ВЗГЛЯД: В какой степени сюжет вашего фильма следует засвидетельствованным фактам, а в какой – расходится с ними?
Никита Высоцкий: Это не историческая хроника и не мемуары. Другое дело, что это все же основано на реальных событиях. Я при всем этом не присутствовал, но я хорошо представляю себе тогдашних людей, я жил в то время, и у меня хорошая память. История, которая произошла на самом деле, довольно хорошо известна всем, по крайней мере тем, кто интересуется. Она, конечно, была немного другой. И дело не в том, что она была, допустим, более или менее жесткой. Она была, как бы это сказать, менее художественной.
ВЗГЛЯД: В некоторых эпизодах воспроизведены события, которые действительно имели место, но, кажется, не во время поездки в Узбекистан.
Н.В.: Да. Например, там есть эпизод, когда Высоцкий, будучи не в состоянии петь, уходит со сцены, после чего включают пленку с его записью. В действительности этот концерт, на котором он не мог петь и только разговаривал, был в 1980 году в Калининграде.
ВЗГЛЯД: А еще там есть сцена, в которой Сева Кулагин начинает петь вместо Высоцкого и сталкивается с неодобрительной реакцией зала, а Высоцкий его защищает. Что-то подобное, по-моему, тоже было, но тоже не там и не тогда.
Н.В.: Была отчасти похожая история. «Таганка» приехала с гастролями на «КамАЗ», где было много так называемых «химиков» – это не стройотрядовцы и не комсомольцы, а, скажем так, сидельцы. Они ждали только Высоцкого. Других актеров они освистывали, не давали им работать. Отец вышел и «победил» зал, так что дальше его товарищам уже не мешали и аплодировали. Об этом, по-моему, написал Вениамин Смехов, но я это слышал в детстве от отца и как раз на этом, наверное, основывался, когда писал ту сцену. Что же касается поездки в Бухару, то выступлений там вообще не было. Клиническая смерть наступила утром, и все концерты были отменены. То есть показанное в фильме не является строгим соответствием того, что было в действительности. Но, тем не менее, я считаю, что в каком-то смысле было именно так.
#{image=581023}ВЗГЛЯД: То есть для ознакомления с конкретной последовательностью реальных фактов фильм не подходит совсем, по нему нельзя учить историко-биографическую «матчасть»?
Н.В.: Ну да, точно так же, как нельзя учить ее, например, по «Маленьким трагедиям», где Сальери отравляет Моцарта. 99% исследователей утверждают, что Сальери Моцарта не травил, и, тем не менее, «Моцарт и Сальери» – одно из самых великих произведений, касающихся жизни Моцарта, оно созвучно его музыке, его темам. Это, может быть, наиболее высокохудожественная история о Моцарте. Я далек от того, чтобы равнять себя с Пушкиным, я говорю о принципе: в художественном произведении главное – художественная правда, а не правда факта. Я в связи с «Высоцким» это все время повторяю, хотя меня почему-то не очень слышат – видимо, людям всегда важно констатировать, что так оно и было, или, наоборот, что было совсем не так. Я присоединяюсь к тем авторам, которые следуют принципу «над вымыслом слезами обольюсь», создают художественный мир, отличный от реального. Но этот мир отражает то, что было на самом деле. Я считаю, что и наше кино, и наша книга правдивы. Там правды гораздо больше, чем в мемуарах или исследованиях.
ВЗГЛЯД: Собственно, жанр фильма можно было бы, наверное, определить словом «легенда»...
Н.В.: Я бы согласился, если бы вы сказали «баллада». Легенда все-таки ближе к чистому вымыслу. Как бы то ни было, я не считаю вольный подход недостатком. А вот когда авторы претендуют на абсолютную достоверность... Я читал много воспоминаний, и об отце, и о других знаменитых людях. И я этот жанр возненавидел – за его фальшь, лживость, за то, как люди раздают друг другу оплеухи, как бы опираясь на родство с героем воспоминаний, на близость к нему, на знание чего-то, что неизвестно другим. Мне кажется, что наша картина куда менее фальшива, чем подавляющее большинство воспоминаний о Высоцком.
ВЗГЛЯД: В вашем фильме есть элементы чистого экшна, почти жанровые сцены, которые заставляют зрителя затаить дыхание, и эпизод клинической смерти Высоцкого – лишь одна из таких сцен. Этот динамизм в духе блокбастеров был заложен в сценарии? Соответствует ли он вашему первоначальному замыслу?
Н.В.: Нет, не соответствует. Кино – дело живое. Петя Буслов, оператор-постановщик Игорь Гринякин, художник-постановщик Аня Лазарева, другие художники, работавшие над картиной, – все они, безусловно, изменили характер материала, переработали то, что было в сценарии. Даже самый жесткий, американский подход к сценарию подразумевает, что сценарий – это только некий чертеж, а вовсе не какой-то документ, от которого нельзя отступать ни вправо, ни влево. Можно было пойти в другую сторону, в сторону артхауса. Первоначально я был не согласен с другими продюсерами и считал, что нам не нужно делать кино для массового зрителя, что нужно адресовать его лишь понимающим. Сделать 30 копий, создать что-нибудь в духе картины Андрея Хржановского «Полторы комнаты», посвященной Бродскому, – замечательной, на мой взгляд. Поступить по принципу «изыдите, непосвященные». Да, я хотел сделать так. Но Константин Эрнст и Анатолий Максимов говорили – мы не можем снимать немассовое кино про человека, который является культовым персонажем для такого огромного количества людей, это будет неправильно. Картину про Высоцкого, говорили они, должны смотреть миллионы. И в конце концов, я согласился – Высоцкий ведь действительно был народным персонажем, а не артхаусным героем. Хотя артхаусное кино про него можно было бы снять. Но в результате я получил то, что хотел, а фильм получил массового зрителя. Добавлю, что вознаграждение, причитающееся мне как сценаристу и продюсеру, не зависит от того, сколько соберет фильм – у меня другие договорные условия, я свое уже получил. Но я продолжаю желать картине больших сборов. Я понимаю, что это может прозвучать претенциозно, но мы хотели сделать народное кино.
ВЗГЛЯД: В вашей повести, написанной совместно с Рашидом Тугушевым и непосредственно соотносящейся с фильмом, есть эпизоды, в картину не вошедшие. В частности, не вошла сцена, в которой гастролеры из Москвы попадают на день рождения к пожилому узбеку.
Н.В.: Мне казалось, что этот эпизод нужен, и намечалось интересное визуальное решение – ночь, горы, звездное небо. Эта сцена была важна для меня не потому, что я хотел рассказать какой-то анекдот из жизни отца, а потому, что она значима с точки зрения драмы тех людей, которые попали в орбиту его судьбы. Но мы не получили разрешения на съемки этого эпизода.
ВЗГЛЯД: То есть?
Н.В.: Условием нашего сотрудничества с узбекской стороной было согласование того, что мы снимаем. Это правила игры. Такая страна. Я ее очень люблю, и у меня о ней самые добрые воспоминания. Но страна жесткая, и сейчас она переживает непростой период – может быть, еще более сложный, чем тот, который переживаем мы. И мы понимали, что наше сотрудничество потребовало от них гораздо большего количества уступок, чем от нас.
ВЗГЛЯД: В фильме почти нет песен Высоцкого, за вычетом пары фрагментов, звучащих в сцене концерта, и одной песни на титрах. В чем смысл такого аскетического подхода к саундтреку?
Н.В.: Я вам скажу. Вот вы только что коснулись вопроса о жанре. Мы для себя определяем этот фильм как драму. Любая песня Высоцкого, которая была бы введена в фильм в обход законов драмы, фигурировала бы там как вставной номер. Это, кстати, часто случалось с песнями отца, когда он писал для кино, и иногда это получалось хорошо. Но обратите внимание, что, например, в «Месте встречи» он не поет своих песен, а только напевает Вертинского в одной сцене. Мы могли бы построить картину на песнях, но тогда это было бы совершенно другое кино. Не драма, а некий музыкальный фильм или даже мюзикл. Но мы шли другим путем, мы хотели рассказать эту историю, не прибегая к мощному воздействию его пения. Нас, и меня в том числе, действительно тянуло к песням, и в первом варианте сценария их было гораздо больше. Но потом я понял, что они уведут нас от конкретной человеческой истории в сторону панегирика, восторга по поводу того, что делал Высоцкий. Я его восторженный поклонник, но в этом фильме такой поворот был бы неправильным.