Брацо Димитриевич и его триптихи

В другом своем проекте – Triptychos Post Historicus художник создает инсталляции из известных полотен, фруктов и самых обыденных бытовых предметов. Тем самым Дмитриевич пытается, в частности, показать всем известные работы в совершенно ином, освобожденном от стереотипов контексте.

- Брацо, совсем недавно открылась ваша выставка в Русском музее. У кого родилась идея этой выставки? Каковы ваши впечатления о ней?
- Мне кажется, все в мире культуры происходит преимущественно случайно. Я познакомился с Маратом Гельманом в гостях у одного нашего общего парижского друга. Марат предложил представить меня кураторам Русского музея, мы встретились, и им понравилось мое искусство.

Работы, представленные на выставке в Русском музее, начинали свою жизнь в виде простых набросков в моем ноутбуке, и я счастлив, что они наконец воплотились в жизнь. Это просто фантастика!

Я сделал двадцать инсталляций с двадцатью разными картинами. Какая-либо часть любой инсталляции может восприниматься как микрокосм. И инсталляция «Триптиха» в каком-то смысле является портретом нашей планеты. Это своеобразный манифест настоящего по отношению к шедеврам, которые я включаю в свои работы. Дух здесь представлен высоким искусством, а повседневность – самым обыденным предметом.

- Что вы считаете основным мессиджем вашего искусства?
- Я исхожу из мысли о том, что нет ошибок в истории. Наоборот, вся история – это ошибка. Об этом я говорил еще в своей книге Tractatus Post Historicus, опубликованной в 1974 году. Примерно та же идея, идея плюралистичности истины, отражена и в моем «Постисторическом триптихе». Совокупность индивидуальных истин представляет собой нечто постисторическое, тогда как история отражает образы прошлого в виде единственной, безусловной истины. В этом смысле мы оказываемся порой очень субъективны, стараясь удержаться в рамках объективности.

Для актуального искусства окружающий мир – это не физическое пространство, а культурное наследство. Активно соприкасаясь – хотя и с долей критичности – с социальным и историческим пространством, мы можем сделать больше как для общества, так и для искусства.

- Что двигает вами при создании «Постисторических триптихов»?
- Моя цель – попытаться вернуть зрителю подлинное ощущение этого шедевра, снять стереотипы, обусловленные музейным статусом и рыночной ценностью картин. Мне, к примеру, не важно, сколько стоит «Черный квадрат», хотя я понимаю – влияние арт-рынка ничем не перебьешь. У меня нет сомнений в ценности картин, например Малевича и Шагала, но способ их презентации в качестве эксклюзивных фетиш-объектов как раз вызывает вопросы.

- Вы родились в Сараево, учились там. Потом переехали в Англию, затем во Францию. Чем был обусловлен этот выбор: политическими соображениями или желанием перебраться в арт-метрополию?
- Конечно, в первую очередь я хотел выйти к более широкой аудитории. Тогда было проще передать мессидж из крупных городов, таких как Лондон и Париж. Сегодня мир в этом отношении более децентрализован – есть множество небольших городов в Европе, США, где открываются хорошие музеи актуального искусства. Но я был одним из пионеров концептуализма, и на момент начала моей карьеры существовало только два или три города, где можно было найти единомышленников.

Мой отец был известным художником, он жил и работал в Париже во второй половине тридцатых. Отец рассказывал мне об этом городе и о великих художниках, имена которых связаны с французской столицей, – Матисе, Пикассо, многих других. Хотя в детстве, да и в юности мне и в голову не приходило, что я стану художником. Я участвовал во множестве международных соревнований по слалому и хотел стать спортсменом. Потом всерьез занялся математикой, но скоро понял: наука – не мое призвание. И только после этого я пришел к искусству.

- В ваших работах очевидно влияние русского авангарда и дадаизма…
- Я бы не сказал, что я напрямую испытал влияние русского авангарда или дадизма, но они очень важны в моей жизни и многое для меня значат - больше, чем другие течения в искусстве. Первую свою инсталляцию с работой Малевича я сделал в Германии в 1977-м.

- Кстати, о Германии – вы ведь были другом Йозефа Бойса.
- Мы познакомились в Италии, наши выставки проходили параллельно в одной галерее: его – на первом этаже, моя – на втором. Мы дружили целых семнадцать лет. Он был гением, человеком очень простым и открытым для всех. Ему очень нравились мои работы. Бойс не понимал, почему я не так популярен, как он.

Я познакомил Йозефа со своим отцом. Бойс, как известно, четыре года служил в Вермахте, его часть долгое время базировалась в Хорватии, близ Загреба. Мой отец во время войны был партизаном, участвовал в антифашистском сопротивлении. Присутствуя на этой встрече, я поразился, когда осознал, что эти замечательные люди, художники, мирно беседующие об искусстве, встреться они во время боевых действий – должны были бы стрелять друг в друга. Этот случай помог мне понять, насколько все же трагична война.