Воду, как тут же выяснилось, отключили без предупреждения – и холодную, и горячую, да и в чайнике оказалось пусто. Кофе отпал; душ, соответственно, тоже. Оставалась рецензия – электричество у меня, слава богу, в тот день не отключили.
Я сел за компьютер, написал название и первую фразу (заготовленные заранее), на минуту задумался – и пошел проверить, не дали ли воду. Вынужденно вернулся к письменному столу. «Интересно, надолго ли это безобразие?» – вертелось в мозгу вместо заслуженных автором рецензируемой книги высоких слов. Пересилив себя, я продолжил работу над рецензией – и прервал, лишь заметив, как вертящееся в мозгу «безобразие» ненароком вычернилось на экране («Простим автору это несомненное безобразие»).
Должен понять, что это рецензия положительная! А если не поймет, значит, все-таки идиот, а уж к идиотам-то я симпатии не испытываю. Обидится – так и черт бы с ним!
«Простим автору эту невинную шалость…» – подкорректировал я и метнулся в ванную и на кухню. Воды не было. «…Ибо не ведает, что творит, – продолжил я, постепенно наливаясь вместо черного кофе того же цвета злобой, – но творит талантливо…» Воды не было. «Большой перед нами талант или нет – вопрос отдельный (воды не было), да и есть ли он вообще, но, по меньшей мере, пишет он затейливо (воды не было), то есть, называя вещи своими именами, вычурно, порой слишком вычурно, даже невероятно вычурно»…
Краны я уже не выключал, и вода с натужным стоном ударила изо всех сразу. Придя после кофе и душа в исходное настроение, я перечитал уже законченную рецензию, оказавшуюся на свежепомытую голову разносной. Смягчил ее, как мог, но изменить общее звучание был уже, понятно, бессилен. Все, что нравилось мне в рецензируемой книге, отошло на задний план; все, что подспудно раздражало, предательским образом выплыло на поверхность. Подходы остались прежними, но вот тон (иной сказал бы: дискурс) изменился до неузнаваемости.
Правда, оставалась еще личная симпатия к автору, но и она после пережитого потрясения как-то потускнела. «Не идиот же он, – мрачно подумал я. – Должен понять, что эта рецензия положительная! А если не поймет, значит, все-таки идиот, а уж к идиотам-то я симпатии не испытываю. Обидится – так и черт бы с ним!» И рецензия ушла по «емеле». Автор книги обиделся, а когда я при встрече со смехом поведал ему предысторию, обиделся еще пуще.
С личными симпатиями дело у честного критика обстоит вообще-то так: двойку вместо пятерки (и наоборот) ты не выставишь ни при каких условиях и ни за какие коврижки. А вот тройку вместо четверки… В особенности же тройку с плюсом вместо четверки с минусом…
Жорж Сименон |
Однажды я, как говорится, выступил застрельщиком журнальной дискуссии. Выступил резко – и воспринял поэтому гневные отповеди оппонентов, подкрепленные «письмами трудящихся» (дело было давно, и сетевых форумов еще не существовало в природе) как нечто само собой разумеющееся. Тем более что завершать дискуссию должна была сотрудница редакции – сильно симпатизирующая мне дама.
Наряду с множеством вздорных упреков мне предъявили и один справедливый. Говоря о бесконечных изданиях и переизданиях одного зарубежного автора (Жоржа Сименона), я ошибочно объявил книгой и один из его романов, опубликованный только в журнале. Тем удивительнее мне было прочитать в заключительном материале моей симпатизантки (в общем-то вполне благожелательном) слова: «…Конечно, Топоров допустил непростительную ошибку»… Если я написал, что 300 романов имярека изданы по-русски в журналах и книгами, а на деле их, оказывается, 299, тогда как трехсотый увидел свет только на страницах журнала, то это ошибка, но что же в ней, прошу прощения, непростительного?
А вот что. Прибыв вместе с мужем (моим близким другом) в Питер по моему приглашению, журналистка рассчитывала, что я помогу им достать железнодорожные билеты куда-то в Прибалтику. Что я и пообещал, но слова, увы, не сдержал. И не потому что не смог, а потому что элементарно проспал после совместной с москвичами пьянки. Билеты им пришлось доставать самим. Инцидент мы как-то загладили, дружба не прервалась, но осадок остался. На подсознательный взгляд былой гостьи, осадок «непростительный». Это-то словцо и вырвалось у нее из-под пера в литературной дискуссии – в статье, написанной в поддержку моей позиции. Непростительную ошибку я допустил не когда спутал журнал с издательством, а когда не достал билетов!
И вот ведь что поразительно (сужу и как адресат критики, и как адресант): сильнее всего обижаешься не на оголтелую брань, а на неуклюжую похвалу. Неполнота (а потому и неуклюжесть) которой к бытовым случаям, вроде описанных выше, сводится далеко не всегда. Да и к личным симпатиям-антипатиям тоже. В конце концов, прав твой критик или нет, в меру своих сил уничижая тебя, – ты совершенно не обязан ему верить и уж тем более с ним соглашаться. И пусть тебя несут по кочкам все, кому не лень, – ты вправе думать, что ты один шагаешь в ногу, тогда как вся рота – не в ногу. Да ведь в искусстве так порой и бывает!
Книга «Страж» Чарльза Маклина |
Ну, и люди, которые хвалят, как правило, те еще штучки. В профессиональном смысле в том числе. Вот, навскидку: «Этот роман (речь идет о «Страже» Чарльза Маклина в моем переводе) – редкая удача переводчика Топорова».
Что, блин, сей сон значит? Что перевод – редкостная удача, – или что удачи бывают у данного переводчика редко?
Кстати, в еще одной рецензии на тот же роман сказано: «При всей беспомощности перевода книга читается на одном дыхании». Но это – ругань, с которой я вправе не согласиться, над которой – в силу ее заведомой абсурдности – могу посмеяться, а вот как быть с похвалами?
С такими, как «редкая удача», и им подобными? А ведь других похвал практически не бывает!
Поэтому мой девиз – хвалить редко, да метко. Да и то если с утра не отключат воду.