Адаптация москвича на Чукотке занимает примерно неделю. Сначала храбришься: ну что же я, не бывал на востоке страны? Положим, бывал, однако есть важный нюанс. Вроде и в Новосибирск лететь далеко, и в Читу – ещё дальше, но там разница во времени – 4 и 6 часов, соответственно, а здесь – целых 9.
В первое же утро на чукотской земле организму кажется, что он справился, приспособился, готов к жизни по новому времени. Но потом джетлаг настигает, берёт своё. Начинается изматывающая бессонница – под шум или скорее топот холодного анадырского дождя, под крики чаек, которые, оказывается, могут издавать очень разные звуки. Чайка то кудахчет, как курица, то горланит, как петух. «То заплачет, как дитя», – невольно вспоминаешь Пушкина.
В анадырской бессоннице есть нечто большее, чем простая невозможность уснуть. Это потерянность во времени и пространстве, непонимание своего места в земных координатах. Зачем я здесь? Для чего я здесь нужен? С трудом засыпаешь к пяти и просыпаешься в одиннадцать с чувством вины перед самим собой: ничего не сделано, а ведь близится уже обеденное время. И тут же высчитываешь, что в Москве сейчас два часа ночи и все твои близкие, друзья, коллеги, будь они совы или жаворонки, гарантированно спят. Доброго утра им желать рано, а «спокойной ночи» говорить поздно. День, солидный кусок которого ты так бездарно проспал, на самом деле ещё не начался. Хотя который нынче час «на самом деле» – большой вопрос.
На краю земли по-иному смотришь не только на время, но и на географию страны. По образованию я географ, меня учили люди, исходившие родную страну своими ногами, но каких-то вещей нам всё-таки не объяснили. Например, страну можно делить на европейскую и азиатскую части, можно, хотя и в менее строгом смысле, на центр и периферию, но есть ещё одна важная дихотомия, которая здесь кажется наиболее актуальной: Россия делится на «северА» и «материк».
При этом в понятие «материка» входят земли, достаточно отдалённые от центра; например, Хабаровск и Владивосток – это «материк». В то же время «северА» тоже простираются далеко на восток и вовсе не равны понятию Крайнего Севера. Так, половина Чукотки расположена южнее полярного круга.
Двигаясь на восток России, едва замечаешь, как он ненавязчиво переходит в запад. Анадырь находится в восточном полушарии, а райцентр Эгвекинот, расположенный всего в 235 км от него – в западном. Да и сама жизнь в этом посёлке рождает стереотипные западнические ассоциации: яркие разноцветные домики, спокойные люди, вежливые дети, отсутствие преступности. Можно не запирать квартиру, оставлять велосипед на улице, не провожать младшеклассника в школу и обратно. Просто Скандинавия какая-то. Или, может быть, Советский Союз, который мы потеряли. В смысле, в Москве потеряли, а здесь, на Чукотке, нашли.
Здесь избыток пространства на душу населения, а потому и временем лучше запастись впрок. Край света нашей обычной спешки не понимает, а расчёты ломает с лёгкостью. Например, из Эгвекинота можно выбраться морским или воздушным путём. Дорога морем до Анадыря занимает 16 часов, но теплоход «Сотников», который должен был прийти по расписанию, не придёт. Просто отменили и всё. Когда следующий рейс? Весной.
Остаётся самолёт – летающая маршрутка канадского производства, которая в народе называется «дашка» или «корыто». Тут тоже всё непросто. Отправляясь с вещами в аэропорт «Залив Креста», вы должны настроиться на то, что с первого раза не улетите. Или самолётик не прилетит, или мест на борту не хватит. «Надо только выучиться ждать».
В зале ожидания – портрет нашей страны в миниатюре. Бригада дагестанских вахтовиков; печальная женщина с гитарой в чехле, как будто сошедшая с картины советского художника-семидесятника; женщина средних лет, но стройная, с балетной грацией – быть может, преподаёт в местной школе искусств; две тётушки-чукчанки, маленькие и подвижные; молодой геолог с бородкой из барбершопа. Рядом, на застеклённом стенде – портреты 36 жителей района, погибших на СВО, и там тоже разные лица – чукчи, русские, украинцы; в центре – Герой России, хакас Аймир Миягашев.
Несмотря на расстояние и разницу во времени, оторванность от жизни страны здесь почувствовать невозможно. Каждая новая встреча – это своя история и своя малая родина: Башкирия, Пермь, Владивосток, Кубань...
Ещё один портрет России – в местных магазинах. Северный завоз ещё не завершился, и в это время в продаже можно найти даже арбузы и дыни. Греческий сыр из Вологды, итальянские макароны из многострадального Шебекино, калининградские шпроты...
Представьте, с крайнего запада страны до её крайнего востока добралась коробочка шпрот! Что там ваш Пруст со своим пирожным «мадлен»? Берёшь эту жестяную коробочку и, глядя на залив Берингова моря, вспоминаешь балтийские волны, готический собор и калининградских знакомых. Нет, здесь не теряется ощущение единства страны. Напротив, именно на краю света это единство чувствуешь острее всего. Там, на западе, до Балтики, до Мурманска, до Севастополя – все свои. А за спиной – только моржи, нерпы, киты и сравнительно близкая, но чужая Америка.
И всё же права песня: «издалека многое теряется из виду». Здесь начинаешь меньше следить за суетливым новостным фоном. Скандалы, интриги, дутые сенсации больше не привлекают внимания. Перестаёшь волноваться, если на три или пять дней пропадает интернет. Сосредотачиваешься на главном: здоровы ли близкие люди? держатся ли наши на фронте? живёт ли страна родная?
Ещё, читая здесь новости, думаешь: почему же так мало пишут о нас, о нашем крае света? Тут ведь тоже происходит что-то важное для страны. Хочется читать о деле и делать дело, потому что бездельников эта земля не терпит. Поэтому, уже победив коварный джетлаг, всё равно просыпаешься среди чукотской ночи и беседуешь с обитателями московского дня о новых прекрасных планах, которые так хочется увидеть воплощёнными.