Западная современная философия рассуждает о победе над смертью так, как будто она уже случилась. Вроде бы с помощью технологий мы будем жить дольше, потом очень долго и, наконец, вечно. Почему это утверждение – одновременно и правда, и ложь?
Недавно я вел переговоры с одним российским банком. Тема была далекой от вечной жизни, но один из топ-менеджеров совершенно искренне заявил, что планирует жить 200 лет, ведь «технологии уже очень скоро это позволят сделать». Его коллеги совершенно без иронии отнеслись к идее технологического долголетия. Этот небольшой эпизод иллюстрирует повестку, которую нам весьма успешно транслирует западная философия.
Не буду углубляться в детали работ Курцвейла или Харари и прочих довольно поверхностных, но одновременно весьма влиятельных мыслителей сегодняшнего Запада. Суть их идей просачивается к нам через сериалы, фильмы, блоги, вообще информационное пространство. Не надо читать их самих в оригинале, чтобы знать их мировоззрение. Оно крайне банально: человечество уже при жизни нынешнего поколения должно победить старение, а потом и смерть. На примере этого утверждения можно изучать, как всякая ерунда и глупость становится «истиной эпохи».
Впервые – и довольно массово в определенных кругах – эта повестка стала формироваться уже в 80-е и 90-е годы ХХ века. С тех пор немало «ученых и мыслителей», которые провозглашали победу над смертью, вполне традиционно закончили собственные жизни – смертью. С 1990-го по 2020 год продолжительность жизни в мире в целом выросла примерно на 6 лет – с около 65 лет до приблизительно 71 года. Вряд ли это имеет хоть какое-то отношение к вечной жизни. Мало того, одновременно ученые-генетики говорят об обратной тенденции. Человечество в целом из поколения в поколение накапливает мутации, которые способствуют более быстрому старению. Статистика пока нивелирует этот фактор тем, что мощнейшим образом развивается медицина и побеждается детская смертность. Эти два фактора позволяют увеличивать среднюю продолжительность жизни. Но при этом никак не приближают нас к мифическим целям вроде 200-летней жизни.
На это нам технооптимисты западной философии и инженерии говорят, что можно особо и не бороться за архаичное человеческое тело и мозг. Это всего-навсего носители информации органического происхождения. Нужно лишь перенести сознание с устаревшей материи на кремниевую основу – и рукотворное чудо готово. Папа, мама, бабушка и дедушка, а потом и ты с детьми – все живут в новых теплых краях – на сервере в ближайшем дата-центре. И это вам смешно – а идея совершенно серьезно обсуждается на конференциях и в научных журналах и на наших глазах кочует в поп-пространство развлекательных медиа. Над 150 гендерами тоже смеялись. Но быстро стало не смешно.
Геронтологический миф позволяет привлекать в отрасль все новые инвестиции и хорошо зарабатывать инфоцыганам от науки уже сейчас. Образ будущего у продвинутого современного менеджера – это абсурдная мешанина. Тут и бесконечные мегаполисы с небоскребами, и квартиры-капсулы, и дроны-доставщики, бесконечно молодящиеся пенсионеры, у которых нет детей и внуков, одновременно куча молодежи (клонированной?) в шлемах виртуальной реальности, кампусы университетов, в которых учатся непонятно откуда взявшиеся студенты (ведь традиционной семьи больше нет). В этом же «будущем» и живет миф о жизни, в которой смерть становится все более призрачной, уходит в «мир архаики прошлого».
Все это сводится к новому квазирелигиозному сознанию современного человека, который возвел псевдорациональность, а попросту – вульгарный материализм, – в статус идола, божка. А по сути, все это гораздо более убого и глупо по сравнению с любой системой культов в традиционном архаическом обществе. Если сказать грубо, то да, человечество массово тупеет. Шаблоны и банальные стереотипы правят бал, глубокая мысль находится на задворках жизни.
Этим летом умер мой друг, предприниматель, ученый и автор «Взгляда» Олег Степанов. Один из последних наших проектов – Школа русской философии. Там мы с прошлого года еженедельно беседовали с самыми интересными русскими мыслителями нашего времени. И тема жизни, старения, смерти, конечно, была одной из важнейших.
Для русской глубокой мысли характерен совершенно иной взгляд на вопросы преодоления смерти и жизнь вечную. И это не только гуманитарные, философские конструкции православной антропологии или идеи всеединства философа Владимира Соловьева. Речь и о естественнонаучной мысли. Например, наш современник, доктор философии и одновременно кандидат физико-математических наук, профессор Алексей Нестерук говорил как-то нам с Олегом: «Невозможно выйти из сознания и "посмотреть" на него со стороны. Сознание известно нам лишь в телесной форме». По сути, это означает, что «объективный» мир, каким мы его знаем, в каком-то смысле материализуется лишь во взаимодействии с человеческим сознанием. Материально ли в таком случае сознание?
Русский дискурс о сознании, жизни и смерти находится совершенно на ином уровне, нежели банальные рассуждения о технологиях продления жизни и «записи сознания на диск».
Русская наука всегда стремилась к глубокому и поэтому часто парадоксальному познанию мира. Смерть ставит перед нами самую сложную, вызывающе сложную задачу. Такую, которую и сформулировать сложно – так, чтобы было понятно и не слишком пугающе. А именно: перейти от интеллектуального конструкта «диалога мертвого и живого», от заученной религиозной догматики «у Бога все живы» к бытованию, где смерти действительно нет. Это и чувственная, и эмоциональная, и гуманитарная, и даже исследовательская научная задача.
Здесь пока вопросов больше, чем ответов. Но именно это всегда двигало и русской наукой – бесстрашие перед шаблонной и банальной «реальностью» и стремление к Истине.
Мы справимся.