Из всех видов цензуры легче всего мы смиряемся с цензурой военной. Политическую цензуру у нас исторически, еще со времен царских цензоров, чтить не принято, хотя вряд ли вы укажете страну, где ее нет; все-таки в любом государстве существуют основы, публичное неуважение к которым имело бы разрушительные последствия, а потому не может быть допустимо.
Необходимость в морально-нравственной цензуре также не оспаривается, она вытекает из элементарных правил приличия и еще раньше, чем на государственном уровне, зарождается на уровне семьи, где не обо всем можно рассказывать детям и не всё можно им показывать. Однако к особо ретивым борцам за нравственность мы относимся с подозрением: сегодня они ограждают нас от нецензурных слов, завтра – от эвфемизмов, сегодня они сражаются с непотребством на экране, завтра будут искать его в наших постелях.
А вот военная цензура оправдана без оговорок. Да, она, как и любая цензура, ограничивает нашу свободу, но разве война – это то время, когда следует думать о своей личной свободе и стремиться к ее расширению? Война – дело общее, и если она не завершится благоприятным исходом, то хуже станет всем, в том числе и в плане свобод. Поэтому приходится терпеть, помалкивать о некоторых вещах и по возможности даже следить за теми, кто сам не может держать язык за зубами.
Так было и во время Великой Отечественной войны, когда вскрытие военной цензурой писем с фронта, «солдатских треугольников», было рутинной процедурой и никому не приходило в голову этим возмущаться. Так происходит и теперь, в годы специальной военной операции. Государство сознательно ограничивает поток чувствительной информации, привлекает граждан к ответственности за «фейки об армии» и пытается вразумить тех, кто выкладывает в Сети фото и видео ударов противника по российской территории.
Здесь, впрочем, возникает вопрос о расплывчатости критериев дозволенного: в каких случаях распространяемая информация действительно может помочь противнику, а в каких власти просто перестраховываются? Для разумного человека правило тут простое, почти по Людвигу Витгенштейну: если не знаешь, стоит ли говорить, лучше молчать. Эта стесненность высказывания, постепенно осознанная критической массой думающих людей, в каком-то смысле объединила непримиримых, казалось бы, оппонентов – и скрытых противников спецоперации, и ее верных сторонников. И у тех, кто в последние годы жил, уставив глаза в пол и отстранившись от происходящего, и у тех, кто жаждет покритиковать власть за недостаточно активное, на их взгляд, ведение военных действий, возникает одно и то же ощущение недостатка свободы.
Есть ли в этом положительная сторона? На мой взгляд, есть. Мы получили возможность осознать ценность свободы. В свое время некоторые иронизировали над словами Дмитрия Медведева: «Свобода лучше, чем несвобода». Обычное дело: что имеем – не храним. Свобода, между прочим, входит в список традиционных российских ценностей. Но сегодня свобода – это часть той огромной цены, которую российское общество платит за достойное мирное будущее. Причем большинство платит эту цену по своему свободному выбору, понимая: когда страна под внешним ударом, есть вещи поважнее. Главное – не навредить государству и всем нам, а почесать языки еще успеем.
Мой личный совет тем, кто за десятилетия существования на Руси интернета привык писать публично всё, что взбредет в голову, зарабатывая популярность на острых темах – ведите дневник для себя, в файле, на жестком диске. И будущим историкам будет легче, и вам спокойнее.
Если свобода осознается как ценность, а война – как легитимная причина ее дефицита, значит, возникает соблазн считать, что неизбежное наступление мира вернет нам и свободу в прежнем объеме. Но это не так. Лихолетье пройдет, но по-прежнему уже не будет – ни «как при бабушке», ни «как при дедушке».
Во-первых, демобилизация во всех смыслах не происходит мгновенно после того, как замолчат пушки и перестанут летать дроны. Попросту говоря, расслабиться нам не дадут – по-видимому, нас ждет период новой холодной войны. А это в наши дни прежде всего означает войну когнитивную, в которой сталкиваются различные картины мира. Здесь надо понимать, что все люди, разумеется, братья, и картина мира французского винодела или немецкого сантехника мало отличается от картины мира среднего россиянина, но коль скоро представления о реальности и о ценностях могут служить оружием, государства будут это оружие применять.
В том «худом мире», в котором нам предстоит жить, разрешать свободную пропаганду чужой картины мира было бы непозволительной роскошью. Я уверен, например, что русофобия в литературе, кино или СМИ, на которую до СВО смотрели сквозь пальцы, больше к нам не вернется. С этим видом свободы мы попрощались навсегда.
Во-вторых, последние годы показали, что сама концепция свободы нуждается в уточнении. Издавна принято проводить различие между «свободой от» и «свободой для». Если первая беспредметна, абстрактна и в принципе ничего не говорит о самом человеке, о том, как он своей свободой распоряжается, то вторая конкретна и свидетельствует о выборе, сделанном человеком.
Впрочем, «свобода для» тоже бывает разной. Можно искать свободы ради собственного удовольствия, ради личного обогащения. Мне кажется, достойнее всего та свобода, которая дает нам возможность жить для других.
«Нельзя жить в обществе и быть свободным от него», – писал Ленин. Это по-прежнему верно, но можно пойти дальше, противопоставив «свободе от общества», недостижимой, но для некоторых всё еще соблазнительной, «свободу для общества» как высший тип свободы. Необходимо, чтобы свобода перестала ассоциироваться с эгоизмом и своеволием и рифмовалась с любовью.
Что же касается свободы слова, то это, конечно, вещь неплохая, но в тысячу раз больше нам нужна свобода дела. Дел на нашей земле нам предстоит великое множество, и хотелось бы, чтобы государство в первую очередь давало дорогу не тем, кто красиво говорит, а тем, кто готов за эти дела взяться и кто способен придумывать новые дела, полезные для страны и мира.