Проходя стажировку в Советском Союзе в 1960 году, будущий американский историк науки Лорен Грэхэм обнаружил, что большинство будущих инженеров в СССР обучалось в специальных технических институтах, а не университетах. Когда же его попытки приобщиться к местному профессиональному сообществу закончились успешным знакомством с инженером-студенткой одного из московских вузов, Грэхэм был шокирован узкой направленностью будущего инженера – собеседница оказалась специалистом в области шарикоподшипников для бумажных фабрик, и ни в чем ином.
В столь жесткой профессиональной специализации инженерного корпуса Грэхэм усматривал причины технологического отставания Советского Союза. Множество ведомственных институтов, подготавливающих большинство советских инженеров 1960-х годов, закрывали в первую очередь собственные потребности, и лишь во вторую – общесоюзные нужды. Примером скрытых межведомственных войн, бушевавших на бюрократических просторах союзной плановой экономики, является борьба вокруг проекта разворота рек Севера и Сибири.
Проект поворота рек, как и мелиоративная деятельность в целом, не являлся самым трудоемким или зрелищным инфраструктурным предприятием советской экономики. По своей эффектности картины каналов в азиатских пустынях безусловно проигрывают иным технологическим замыслам, таким как атомный или космический проект. Однако наряду с атомом и космосом, можно утверждать о наличии «водного движка» социалистической экономики и идеологии. Управление материей вообще и водной стихией в отдельности с самого начала советского периода виделось одновременно целью и оправданием усилий по строительству нового общества.
Примером «водного воображения» зрелого социализма может послужить материал «Комсомольской правды», которая в 1963 году предложила своим читателям составить список вещей, возможных для отправки на Марс для знакомства инопланетян с земной цивилизацией. Отвечая на последний вопрос о любом предмете с Земли (предыдущие 14 позиций были предзаданы редакцией), доярка Д. Пасаднеева пишет: «Я бы послала карту нашей Родины, на которой нанесены новые города и моря, созданные человеком». В ответе доярки возможность оперирования водной стихией вошла в тесное соприкосновение с космическим проектом, наиболее масштабным направлением усилий советской науки и индустрии 1960-х годов и зримым доказательством успеха всего социалистического пути.
Однако водный движок так и не вышел на проектную мощность – более того, дискуссия вокруг самого масштабного гидроинфраструктурного проекта лишь ярче высветила системные проблемы позднего социализма. История нереализованного Поворота началась (за исключением еще более ранних проектов начала XX века) 21 февраля 1961 года, когда в «Экономической газете» появился небольшой материал под заголовком «Нам теперь это по плечу. Соединить южные моря с Ледовитым океаном», в котором Никита Хрущев впервые обозначил возможное воплощение в жизнь масштабного проекта поворота рек Севера и Сибири на юг.
Если до этого представления о повороте рек Севера укладывались в картину повышения энергообеспеченности страны – например, переброска части стока Печоры и Вычегды через Каму и Волгу, то с 1960-х все большая значимость отдается интересам сельского хозяйства. Перспективно обводненные территории сулили невиданное ранее продовольственное изобилие. В дальнейшем к идее разворота рек Севера добавится проект переброса вод Оби и Иртыша в направлении бассейна Сырдарьи и Амударьи – места концентрации хлопководческой отрасли.
Следующие три десятилетия наполнены ожесточенной борьбой сторонников и противников масштабного вмешательства в природные гидросистемы. Фронт противостояния пролегал среди научного и ведомственного сообщества, которые апеллировали к высшему арбитру в виде партийного аппарата.
Спор о необходимости и экономической целесообразности разворота рек ценен не только научными аргументами. По мере нарастания системного кризиса социализма инженерные разногласия перешли в разряд ценностного спора о необходимости поступаться национальными интересами ради благополучия союзной экономики. С началом перестройки разнородный альянс противников проекта сумел перехватить право на экспертность у специалистов-гидрологов и мелиораторов, представителей ведомственных интересов. Наконец, недоверие к идее вмешательства в природные экосистемы вошло в зловещий резонанс с чернобыльской катастрофой, подкрепив техноалармистские настроения общества.
Периоду наиболее ожесточенной критики и публичного обсуждения проекта в середине 1980-х предшествовало время активного оформления технико-экономического обоснования и проектной документации, готовящейся сотрудниками Министерства водного хозяйства СССР.
Масштаб проектировочных работ поражает количеством ведомств, занятых в разработке лишь одного Северного маршрута. Головным институтом в подготовке ТЭО выступил Институт водных проблем АН СССР, среди исполнителей значились 16 институтов АН СССР, восемь институтов АН союзных республик, 25 институтов Госкомгидромета, 70 институтов иных ведомств. Таким образом, вокруг проекта оформилась чрезвычайно мощная коалиция, обладающая важнейшим ресурсом – правом на экспертное знание.
Однако этот ведомственный альянс столкнулся с противодействием сразу на двух направлениях – сопротивлением самой водной материи и неявным затягиванием сроков работ со стороны задействованных участников.
Первое нашло выражение в сугубо технических проблемах – пренебрежение дренажной сетью в уже построенных ранее каналах Средней Азии приводило к засолению орошенных территорий, а в условиях избытка солнечного света каналы теряли до 30% транспортируемой воды.
Второе измерение проблем проектировщиков было обнаружить куда сложнее. «Узнать действительное отношение к проблеме переброски части стока сибирских рек в Среднюю Азию и Казахстан в ряде инстанций, от которых зависит ее осуществление, очень сложно. На словах – все за проблему, а на деле – проявляется отчетливая тенденция отложить ее решение на время после 2000 года», – жаловался в ЦК в ноябре 1977 года главный инженер проекта (Министерство мелиорации и водного хозяйства) Игорь Герарди. Представляется, что переход к решительным действиям по прокладке водных трасс затянули тягучие и трудноуловимые исследователем сети гипертрофированной советской бюрократии.
В 1983-85 годах на поле боя появились новые противники поворота рек, представленные коллективом Центрального экономико-математического института (ЦЭМИ) и обширной когортой писателей. Само появление оппозиции одобренному на высшем уровне проекту сигнализировало о нарастающем недовольстве экологическим бездействием союзных властей и растущим в обществе разочарованием мегаинфраструктурными проектами.
Группа ученых, ядром которой стали сотрудники ЦЭМИ, выдвинула сугубо научные возражения против проекта. Заинтересованные в Повороте структуры могли с переменным успехом отбиваться от доводов математиков, продолжая вести дискуссию в научно-инженерном русле, однако оказались бессильны против писателей, апеллировавших к абстрактным (и немыслимым до перестройки) концепциям национальной памяти и национальной природы. Вмешательство в экосистему привело бы к чудовищным экологическим последствиям, которые должны были ударить именно по русскому Северу и Сибири. Отмирание советской идеологии видно уже в аргументации сторон, невозможной в период декларации национального братства, которое на деле подразумевало пренебрежение интересами ядра Союза.
Сама идея о нравственной и экономической допустимости перекраивания ландшафта континента опиралась в том числе и на уверенность в могуществе советской науки и технологии. К середине 1980-х, в условиях очевидного товарного кризиса и стагнации экономики, хорошие результаты все еще показывала атомная промышленность – вящее доказательство способности управления материей. Атомная энергия, ключ к бездифицитному будущему, была призвана резко ускорить и осуществление поворота рек – в 1971 году был проведен эксперимент «Тайга» по использованию атомных взрывов при прокладке трасс каналов. Но взрыв энергоблока Чернобыльской АЭС продемонстрировал ограничения технологии.
В 1988 году, на волне гласности, журнал «Крокодил» ярко выразил общее разочарование кризисом веры в преобразующее технологическое могущество:
«Ох, ребяты-технократы,
Вы теорией богаты.
Понятийным аппаратом.
Все вам нынче по плечу:
Фотосинтез, мирный атом,
О Чернобыле – молчу…
<...>
Вы ни в чем не виноваты,
Кроме Ладоги, Байкала,
Поворота русских рек…
<...>
Ну и где же результаты?
Реки сгублены, озера.
С неба льет кислотный дождь…
С чувством страха и позора
Четверга порою ждешь».
Подмеченное Грэхэмом узкоспециализированное технократическое знание и стоящие за ним столь же узкие ведомственные интересы проиграли разнородному альянсу историков, математиков, писателей в борьбе за право определять облик желаемого будущего, в то время как открытая критика проекта поворота рек стала элементом демонтажа социализма.