У меня есть близкий друг. Практически сразу после 24 февраля 2022 года мы перестали общаться. Совсем. Мы очень близко дружили. Самые веселые студенческие фотографии именно с ним. Гости, бесконечные совместные прогулки, отдых и поездки в течение нескольких десятилетий яркой дружбы. Но 24 февраля что-то сломалось – и мы больше не смогли.
Я старалась не заходить на его страничку в соцсетях – почти сразу меня начинало трясти. Какие-то глупые блогеры в репостах вещали о том, о чем не имели никакого понятия. Я же была там. На войне. Бывала там постоянно с 2014 года. Но почему, почему он не хотел слышать меня, но слушал тех, кто там ни разу не был ни с какой стороны? Какая-то глухая заслонка на входящую информацию.
Со временем мы просто удалили друг друга из друзей. В Сети. И в жизни. Конечно, он был не единственным, с кем я перестала общаться тогда. Тем более что половину знакомых я потеряла еще в 2014 году после присоединения Крыма. Но февраль 2022-го доделал свое дело. Десятки знакомых, одногруппников, сокурсников и просто друзей исчезли из моей жизни. Это произошло естественно и обоюдно – с обеих сторон.
И как бы многие ни говорили о внутренней уверенности и фундаменте, на котором стоим, это больно. Это тяжело. А фразы типа «значит, не были настоящими друзьями» – просто слова. Были.
Года два назад я проводила встречу с читателями в Москве. В какой-то момент одна женщина, между прочим, преподаватель психфака, спросила меня: как быть, когда с сыном разные взгляды? После этого зал взорвался. Не было стола, да что там – не было человека, который бы не сказал, что потерял кого-то из близких в этой идеологической войне. Отцы и дети, братья и сестры, мужья и жены. И дело даже не в том, что кто-то, например, открыто поддерживал врагов или сбежал из страны.
Немало просто тех, кому элементарно все равно, лишь бы им лично было комфортно. Любое неудобство – плохо, а как там у других при этом – неважно. Хоть трава не расти, лишь бы на своем участке было как надо. У меня среди читателей есть немало тех, кто переводит деньги на помощь военным втайне от родных. Есть друзья, которые даже лайки не ставят под моими текстами о помощи военным и мирным, и просят не говорить другим, что помогают. «Меня не поймут».
На днях – в Прощеное воскресенье – с подругой говорили о прощении. Важном чувстве для любого православного человека. Я пыталась понять это чувство. И поняла, что не готова прощать. Просто не могу. Меня начинает трясти, когда вспоминаю жителей Мариуполя, которые мне рассказывали, как «нацики» запирали их в подвалах, говоря им в лицо, что они «живой щит».
Я не могу забыть, как Порошенко, раздувая щеки, сказал, что их дети будут ходить в школы, а дети Донбасса будут сидеть по подвалам. Так было. И я была в этих подвалах и бомбоубежищах. Видела глаза детей, которые перестали реагировать на прилеты и вылеты. Я не могу простить сына бабы Любы, что он ей сказал, чтобы она ему больше не звонила – после того, как его отец умер в результате украинских бомбежек в Донбассе. А он жил во Львове.
Потому что прощение – важный шаг к примирению. И, пожалуй, сейчас многие на него не готовы. Простить – значит, пытаться понять и принять. А я лично не могу понять и не хочу принимать. Очень точно про отношение к врагу сказал один из военных, чьему подразделению мы помогаем: «у меня нет ненависти к вэсэушникам. Мы просто делаем свое дело, как и они. Но мы должны победить – и это давно не вопрос нашего личного отношения».
Прошло четыре года с начала СВО. И самые мои близкие друзья вернулись. Их немного, но мы пытаемся. Правда, пытаемся. Нет, мы не общаемся так, как раньше. Но мы начали выстраивать диалог. Рано или поздно война закончится. Любая война кончается. И нам придется жить дальше. Вместе. С Украиной или тем, что от нее останется. Со своими детьми и родителями, которые думают по-другому. Нам придется начать говорить. И нам придется пытаться простить, потому что без этого миру не быть.