Борис Акимов Борис Акимов Война полов

Несмотря на декларацию традиционных ценностей, Россия в тройке мировых лидеров по количеству разводов. Безответственность и инфантильность современных мужчин и женщин? Экзистенциальная запутанность в смыслах брака? Да, но есть и еще один фактор. Мужчины и женщины находятся в состоянии военных действий.

7 комментариев
Андрей Манчук Андрей Манчук Куба не сдастся

Кубинской власти не привыкать к разговорам про ее скорый конец. Кубу хоронят 65 лет кряду, начиная с 1959 года. Америка перешла к политике военного террора, без оглядки на давно не существующее международное право. Куба действительно оказалась в тяжелом положении, которое можно без натяжек назвать критическим. Но Куба не сдастся.

0 комментариев
Тимур Шерзад Тимур Шерзад Иран может стать для Америки хуже Вьетнама

29 марта 1973 года США вывели свои войска из Вьетнама. После этого падение южной части разъединенной страны и победа коммунистического Севера были делом времени. Вьетнам стал самой психологически тяжелой войной для Штатов за весь ХХ век. Сможет ли Иран стать для них еще сложнее?

10 комментариев
30 января 2008, 15:16 • Культура

Милый папка

Tекст: Дмитрий Воденников

Однажды (когда я еще учился в институте) моя сокурсница (назовем ее, допустим, Юля Д.) пришла на лекцию и зачем-то рассказала нам, что они с папой (а он был в каком-то чине плотным начальником в КГБ) в ожидании чего-то более взрослого по ТВ смотрели мультфильм по сказке Чуковского «Тараканище».

– Слушайте, – сказала смеясь Юля. – Чуковский, оказывается, писал ужасно плохо. И сплошную халтуру. Так каждый может.

Несерьезно все как-то. Про каких-то тараканов. И рифмы такие легкие. И ритм – как в считалочке. А главное – легко

...Стыдно признаться, но я тоже за день до этого смотрел тот же мультфильм (время было позднесоветское, негусто ТВ-разнообразное, и полстраны смотрело «Спокойной ночи, малыши», после которой обычно шел фильм, чтобы не пропустить).

И в очередной раз восхитился виртуозности Чуковского. И подумал (как нарочно, под разговор): я бы так никогда не смог. Так все просто – и так страшно. И так игрушечно (одновременно).

Про способность в 1923 году написать сатиру на будущего Сталина (о котором в то время Чуковский, понятно, даже и не слышал) – вообще не говорю.

Поэтому я изумился.

Но столько было любви в этой Юле к своему папе, столько гордости.

Столько уверенности, что с ней никогда ничего дурного, пока жив ее папка, не случится, что говорить было нечего.

Чуковского они, по всему судя, презирали. Не было в нем той основательности, которую можно было бы уважать (если вообще можно уважать писателя: щебечет чего-то). Не царственная Ахматова (я думаю, папа про Ахматову что-то да знал). Не перекрученный Блок (все-таки про вьюги, сказки, маски и красивых женщин: папа так, скорее всего, не мог, точнее, незачем было, и тут я его отлично понимаю). Не Высоцкий.

А так – детский классик. Сахарный дедушка.

Несерьезно все как-то. Про каких-то тараканов. И рифмы такие легкие. И ритм – как в считалочке. А главное – легко.

«Мы с папой ужасно смеялись, когда смотрели этот мультфильм». (Кстати, с чего так поздно спохватились смеяться-то? Неужели в детстве папа Юле этого хрестоматийного Чуковского не читал? А если нет, то что тогда читал?) «И стали сочинять типа что-то этого. И я, и мой папа! И получилось куда лучше Чуковского!»

– Нет, у вас лучше не получилось. Не могло, – это все, что я сказал тогда.

Юля посмотрела на меня странно. Но обижать ее дальше мне не хотелось.

А теперь жалею.

Юля была хорошая девочка. Милая, неглупая, красивая, звезд с неба не хватающая, но одаренная. Явно готовящаяся стать отличной кому-то женой. (Кстати, Юля потом вышла за папиного сослуживца.)

Но ничего более гадостного я давно не видел.

Эта чудесная сытая уверенность, что все это так, ерунда, что и они, такие гладкие и довольные, все это могут сами сделать, и ничем не хуже, даже лучше: «Смотри, Юлечка, как у меня хорошо выходит, про таракана-то, лучше всех этих Чуковских!» – «Ха-ха, папка, ты у меня самый лучший, самый прекрасный!»

И все это было тем восхитительней, что Юля-то (напомню) училась на филологическом. И должна была понимать, каким путем дается эта чуковская детская легкость, эта «никчемушность». Но кровь сильнее. К тому же она очень любила папу.

А папа – такой уверенный. И красивый. В тугих домашних джинсах. Сильный моложавый мужчина, государственник. ( Да, может, я все это и придумал. И дядька был вполне добродушный, в трениках.)

Но эта картинка пред глазами: уверенного «папки» с красивым лицом и дочери в цветочно-душном облаке ее обожания (а жили бы все значительно раньше, можно и другую картинку представить: возвращается папа в 37-м с работы, и дочь ластится, говорит о кавалерах, а потом за ужином можно и посмеяться над писателем, над которым папа как раз на работе работал, правда, дочке не надо знать, как он с тем писателем работал, пусть думает, что просто так, разговаривал: «Ешь котлеты папа, у тебя очень усталый вид». – «Спасибо, Юлечка, совсем ты у меня уже большая вымахала, невеста, а давай теперь поиграем в шарады».) – почему-то вызвала у меня тогда такое сильное желание взять эту их семейную идиллию и как можно сильнее перетряхнуть.

Чтобы все посыпалось.

...Ехали медведи
На велосипеде.

А за ними кот
Задом наперед.

А за ним комарики
На воздушном шарике.

А за ними раки
На хромой собаке.

Волки на кобыле.
Львы в автомобиле.

Зайчики
В трамвайчике.

Жаба на метле...

Едут и смеются,
Пряники жуют.