Ирина Алкснис Ирина Алкснис Переход дипломатии к военным аргументам – последний звонок для врага

Можно констатировать, что Киев с Европой почти добились своего, а Вашингтон получил от Москвы последнее предупреждение, которое прозвучало в исполнении российского министра иностранных дел.

8 комментариев
Игорь Мальцев Игорь Мальцев «Файлы Эпштейна» открыли обыкновенный фашизм

Сдается мне, что вот это публичное насаживание свиной головы Эпштейна на кол – скорей дымовая завеса от того, что в реальности происходит сейчас в некоей группе «влиятельных лиц».

12 комментариев
Геворг Мирзаян Геворг Мирзаян Четыре условия устойчивого мира на Украине

Ни сегодня, ни завтра, ни через несколько месяцев никакого устойчивого мирного соглашения подписано не будет. Разве что на фронте или в украинском тылу произойдет такое событие, которое заставит руководство киевского режима (очевидно, не Зеленского) резко протрезветь и принять тяжелые условия.

17 комментариев
2 апреля 2008, 09:02 • Культура

Свидетели говорят

Свидетели говорят
@ magazines.russ.ru

Tекст: Дмитрий Воденников

Иногда легче записать, чем придумать. Если честно и внимательно слушать людей, то в какой-то момент видишь чужую ласточку, слышишь чужой дождь, ешь чужую июльскую самсу. Это все очень просто. Главное – этих людей любить. Кого давно, кого – ненадолго. Пусть на время.

Но, удивительное дело, когда ты их любишь, все, о чем бы они ни рассказывали, ты видишь в сплошных ослепительных солнечных пятнах. (А какое, спрашивается, солнце в дождь или в самсе? Да никакого...)

Впустила в квартиру цыган, цыгане выкрали все деньги, девочка сидит одна, понимает: придут родители – будет капут

...Вот, например, девочка в советской Алма-Ате.

Впустила в квартиру цыган, цыгане выкрали все деньги, девочка сидит одна, понимает: придут родители – будет капут. Не абстрактный, не смешной, не дворовый, не детский. А самый настоящий.

Всамделишный.

Если просто убьют – будет еще ничего (думать о том, что будет, если не просто убьют, девочке не хватает воображения, но девочка тихонько выла от ужаса).

Часы тикают, время идет, за окнами дети орут, гулять зовут, жить, а тут жизнь остановилась. Стоит, как предсмертье. И за цыганами не побежишь, не вымолишь, только засмеют, станут руками махать, гортанно чего-то кричать, перемигиваться, руки от юбок отрывать:

– Иди, девочка, не мешай. Твое время – вышло.

Но и расплаты – как приговоренной собаке за поругание хозяйской кровати – ждать нестерпимо.

Мука.

Тогда девочка встает на колени перед вазой с цветком и начинает молиться.

Цветок в вазе один. Это – бог.

Ваза – это ваза. Или облако и алтарь.

(Обычная, штампованная, я почему-то вижу ее как хрустальную. Но даже если восточная, из металла, – все равно скучная.)

Девочка шепчет быстрым тревожным шепотом какую-то детскую ерунду. Наверное, «сделай так, чтобы папа и мама ничего не заметили, сделай так, чтоб не убили или чего еще хуже». Потом, наверно, тоже добавляет: «Пожалуйста».

Девочка вредная, ее «пожалуйста» всегда добавлять заставляли. Тут же она – без всяких напоминаний.

Просит неистово.

Цветок стоит под наклоном в вазе, наклоняет тяжелую белую голову – слушает.

...Почему девочка стала молиться цветку, а не общему богу – неважно. (Знала, что когда подойдет смерть и придется молить о чуде, надо просить бога. Где он и как ему молиться – никто не сказал. Стала молиться цветку. Все понятно.)

Почему чудо случилось – и родители ее не ругали, а пропажу денег (всех) не заметили – тоже неважно. Во-первых, на то и чудо. Во-вторых, возможно, девочка просто забыла. Вытеснила из памяти. Неприятные воспоминания иногда вытесняют. Раз – и нету. ( Так что, наверное, все-таки шумный кричащий родительский бэмц был. Деньги-то были «все», а время было советским.)

Меня интересует совершенно иное...

Почему я вижу эту картинку – всю залитой солнцем?

Вижу девочку перед цветком в вазе, вижу пол (скорей всего, линолеум), вижу дээспэшную полировку тумбы, на которой эта ваза с цветком стоит...

И всё – в абсолютном квадрате солнца.

Мы оставлены кем-то из птичьих,
в не рифмованном списке живых,
посреди тополиных страничек,
под ногтями цветов луговых.

Семена, имена, времена ли?
Ни ума, ни души, ни труда…
Лишь люцерна и клевер – в финале,
одуванчики и лебеда.

Лишь молитва отцу-зверобою:
будет ливень с грозою вот-вот…
И тогда промелькнет над тобою
вострой ласточки – белый живот.