Вот и Пригова потянуло на классику…

Передо мной – чертова дюжина авторов. В глазах мельтешит от мелких форм: куда ни глянь – рассказы, рассказы, рассказы. Одна повестушка (по объему, впрочем, равная среднетиповому рассказу). Несколько текстов неопределенного жанра. Половина романа. Раз, два, три – и мой новый хит-парад готов.

Выше ординара (от 13 до 6 баллов)

Читатель глядит с высоты современности и знает, чем в очередной раз закончится дело и что станется с отправителями и адресатами через пару-другую десятилетий

13. Ольга Славникова. Басилевс. Рассказ («Знамя», № 1).

Славникова, как всегда, великолепно работает: не пишет, но вышивает мелким бриллиантовым бисером по суровой ткани повседневности. Крохотные сапфирики, изумрудики, алмазики метафор тщательно огранены и пригнаны – проглядывает единая многоцветная чертовщина, в своей дикой красоте не уступающая живописи Матисса. Вот загадочная номенклатурная вдова Елизавета Николаевна Ракитина, хрупкая, беспомощная и безвозрастная (не то старуха, не то юная девушка). Вот ее воздыхатель таксидермист Павел Иванович Эртель. А вот и кот Елизаветы Николаевны по имени Басилевс разместился в центре композиции. С кота-то все и начнется…

12. Леонид Зорин. Письма из Петербурга. Эпистолярные монологи («Знамя», № 2).

Четыре письма из разных времен. Кануны XVIII, XIX, XX, XXI столетий. Иллюзии (в каждом веке – свои). Читатель глядит с высоты современности и знает, чем в очередной раз закончится дело и что станется с отправителями и адресатами через пару-другую десятилетий. Потому у милой дамы из XXI века иллюзий нет. Хороший писатель Леонид Зорин – профессиональный и мудрый, аки змий. Жаль только, слишком рациональный.

11. Ирина Василькова. Художник по свету. Рассказы («Знамя», № 2)

Летняя, легкая, сквозная, трепетная, паутинная, текучая, зыбучая, упоительная проза. Утренний мир без теней и острых углов: ревность не язвит, скорбь не ранит, грусть лишь слегка омрачает душу. Фантасмагории – также легкокрылые и очаровательные (может быть, даже вопреки авторскому замыслу). Представим, что герой «Превращения» стал не тараканищем, а июльским мотыльком или деревцем. Что ж, если есть Кафка, значит должен быть и анти-Кафка.

10. Евгений Шкловский. Люди и вещи. Рассказы («Новый мир», № 2).

Я давний поклонник Евгения Шкловского. Ценю его импрессионистическую, воздушную, облачную, но в то же время въедливо-аналитическую манеру письма. Однако, как мне кажется, Шкловский чересчур эксплуатирует один и тот же сюжетостроительный прием; определю этот прием так: «копились мелочи жизни, ничего не происходило, но вдруг раз – и произошло».

9. Виктор Ремизов. Рассказы («Новый мир», № 2).

Добротные тексты в традициях деревенской прозы 70-х годов с «этической» подсветкой. Рекомендую любителям Виля Липатова, Тендрякова, Олега Куваева и Андрея Скалона.

8. Андрей Столяров. Дублет. Рассказы («Знамя», № 2).

Первый рассказ – фантазия на тему «малого сдвига во времени и пространстве». Второй – попытка игры в духе Станислава Лема (как бы рецензия на как бы текст в условиях «альтернативной реальности»). Мне думается, что столяровская игра не слишком удалась: автор несколько перетоньшил, запутал читателя и запутался сам. Но за попытку спасибо.

7. Захар Прилепин. Сержант. Рассказ («Новый мир», № 2).

На эту тему
• Олигархи и раздолбаи
• Остатки сладки
• Толстый слой литературы
• Мифы и аллегории древней советии
• Заколдованный круг
• Розы в терновнике

Психологический этюд в жестких тонах. Тема: шестеро бойцов на отдаленном блокпосте в Чечне. Читается с интересом. К сожалению, Прилепин педалирует «мужественность» и «звероватость» своих героев, оттого иногда выходит смешно (как в пародиях на вестерны). Со стилистикой и построением предложений у Прилепина тоже есть кое-какие проблемы (хоть и не в такой степени, как у Иличевского).

6. Александр Иличевский. Матисс. Роман («Новый мир», № 2) . Окончание следует

Опыт Иличевского занимает два номера. А мог бы занимать три. Или пять. Эдак можно творить до бесконечности. Три героя: парочка бомжей и чудаковатый математик. Все похожи друг на друга, как три изюмины. Ни характеров, ни сюжета. Сплошь подробности биографии и «авторские находки». В недобрый час кто-то подсказал Иличевскому, что литература – это «находки»: метафоры и умозрения. Оттого роман Иличевского похож на бесконечную «записную книжку литератора». Причем если с метафорами Иличевского все зашибись, иногда они блестящи (за что я, собственно, и определил половину «Матисса» в категорию «выше ординара»), то с умозрениями гораздо сквернее: умозрения Иличевского непонятны и непонимаемы в принципе. Хоть бы у Славниковой поучился, как запузыривать умопомрачительные метафоры, не упуская при этом сюжетостроения. А то ведь так и будет печь булки, состоящие из изюма.

Ординар (от 5 до 3 баллов)

5. Маргарита Хемлин. Про Берту. Повесть («Знамя», № 1).

История про женщину, которая волей судеб, а также волей собственной инертности выжила в различных исторических обстоятельствах (в том числе, будучи еврейкой, при фашистской оккупации). Что скажешь? Бывает и такое.

4. Елена Долгопят. Рассказы о любви («Новый мир», № 2).

Не верьте заголовку – о любви ничего нет. Первый рассказ – про маньяка. Второй рассказ – про дедушку (и этот дедушка, кажется, также маньяк). Крайне сконструированные, рассудочные тексты.

3. Дмитрий Александрович Пригов. Два рассказа («Знамя», № 2).

Времена меняются. Вот уже Лев Рубинштейн стал профессиональным исполнителем песен сталинского периода. Пригова же потянуло на классику. Сначала он сотворил рассказ на тему «Мужчина с котом» (типа «Дама с собачкой» на новый лад), затем начал описывать собственного кота – и бросил на середине. Дело житейское, вреда от него никому нет. Вообразим: всемирно прославленный художник-абстракционист на склоне лет решил научиться «традиционной живописи» и стал рисовать кувшины с конусами. Вообще-то этим занимаются в средней школе. Но лучше поздно, чем никогда.

Ниже ординара (от 2 до 1 балла)

2. Семен Файбисович. Один год. Дневник с приложением («Знамя», № 1).

Под категорию «литература нон-фикшн» могут попасть разные тексты. На сей раз читателю не слишком повезло: он получил вялую, написанную в полруки публицистику и эссеистику, более уместную в блоге, нежели в литературном журнале (в блоге она поначалу и выставлялась). Притом публицистика Файбисовича (за редким исключением) вторична, в сотый раз пережевывает давно сказанное. Эссеистика же Файбисовича не интересна никому, кроме Файбисовича (частные дела частного человека). Завершается «дневник с приложением» скучнейшим многостраничным описанием вида из окна.

1. Евгений Попов. Крестовоздвиженский. Выбранные места из переписки Гдова и Хабарова («Знамя», № 1).

Игра в Гдова и Хабарова началась давно. Сейчас никто (включая автора) не упомнит, что это за игра, по каким правилам она ведется и зачем нужна вообще. Два «запоздавших шестидесятника» Гдов и Хабаров переписываются между собой; у одного из них (у Гдова? Или у Хабарова?) автомобильные воры умыкают рукопись некоего Крестовоздвиженского. Текст рукописи приводится здесь же – это обрывки совершенно незначительных историй, несмешные анекдоты, неумные изречения. Попутно Гдов (или Хабаров?) рассказывает, как в таком-то лохматом году танцевал на столе, и сетует на то, что его больше не волнуют ни Вайда, ни водка. К чему все это? Неведомо к чему. Распад формы. Распад содержания. Полный крестовоздвижец.