«Когда решился позвонить жене, стал говорить: мол, нужен я тебе теперь такой? Она мне в ответ: ты что, дурак? И командир нашей части выхватил у нее трубку и кричит: не переживай, говорит, найдем тебе в любом случае у нас применение – сразу, как только выпишешься». Ветеран СВО Роман Конев рассказал о том, кто и как заставил его после тяжелого ранения поверить в себя и свое будущее.
Доброволец Роман Конев прошел путь от страха неизвестности после тяжелого ранения до уверенности в том, что служба в Вооруженных силах и есть его настоящее призвание. Почему несмотря на удачную операцию, вставать на протез пришлось через боль и слезы? Что на войне было для него самым тяжелым и что самым страшным? Какую роль в его реабилитации сыграл подаренный сыновьями игрушечный пингвин? На эти и другие вопросы ветеран СВО Роман Конев ответил газете ВЗГЛЯД.
ВЗГЛЯД: Роман, вы ведь на начало СВО были сугубо гражданским человеком. Как в итоге пришли к решению отправиться в зону спецоперации?
Роман Конев: Да, в феврале 2022 года я работал машинистом на железной дороге под Ростовом-на-Дону. Помню, как-то принял тепловоз, а за ним стоял военный эшелон с десантниками. Через какое-то время повел еще один эшелон, уже с артиллеристами. А через неделю мы все узнали о начале спецоперации.
И еще через какое-то время увидел медицинский вагон с ранеными. И знаете, понял, что мне надо туда, на фронт – уволился с железной дороги и ушел на контракт. Был отправлен в итоге в 51-ю армию, в 20-й мотострелковый полк.
ВЗГЛЯД: Как отреагировала семья на ваше решение?
Р. К.: Жене сказал – надо ребятам помочь. Она поняла, потому что сама военнослужащая. А матери моей мы сначала соврали, сказали: мол, едем просто на границу, посмотреть, ничего серьезного.
ВЗГЛЯД: Мы – это с кем?
Р. К.: Мы с братом. Мой родной младший брат уволился вместе со мной и тоже ушел на фронт. Мы даже попали в одну часть, стали боевой двойкой и вместе проходили Торецкое направление.
ВЗГЛЯД: Какие ставились боевые задачи?
Р. К.: Штурма и поддержка штурмов. Заходить, закрепляться и удерживать освобожденную территорию.
ВЗГЛЯД: Что было из этого самым страшным?
Р. К.: Больше всего я боялся не того, что могут убить, а того, что если убьют, больше не увижу своих детей. Когда звонил жене с фронта и жена давала детям трубку – у меня ком в горле вставал, говорить не мог. Дети мне присылали на фронт письма – что любят и ждут, чтобы я возвращался скорее. Я все эти письма собирал и носил в бронежилете, рядом с сердцем – так с ними всю командировку и прошел.
ВЗГЛЯД: А что было самым тяжелым?
Р. К.: Самое тяжелое – это когда при тебе гибнут друзья. Ко всему остальному можно привыкнуть, всему можно научиться. Особенно если рядом надежные боевые товарищи.
Я чувствовал себя одним целым со своими сослуживцами. Друг друга поддерживали, прикрывали, вытаскивали. Кого-то ранит – рискуешь жизнью, тащишь его. И наоборот – кто-то тебя прикрывает, пока отходишь.
ВЗГЛЯД: Как долго вы воевали? Как получили ранение?
Р. К.: Провоевал полгода – и все это время ни разу не был ранен. Было много моментов, когда казалось, что прилетит по мне, но до 23 августа 2024 года как-то везло. А в этот день получили задачу зачистить поселок Пивничное (пгт Кирово – прим. ВЗГЛЯД) под Торецком. При заходе нужно смотреть везде – и в небо, и в дома, но под ноги – тяжелее всего. Поэтому я и наступил на «Лепесток»…
Подорвался, упал, на локтях пополз в кусты. Мой брат шел по соседней улице, услышал по рации, что я «триста», и прибежал ко мне на помощь. Подбежали еще бойцы, и один из них, Василий, залетел на «буханке» с пулеметом. Забрали меня, хотя жизнью своей рисковали: рядом с линией соприкосновения машину мог легко уничтожить дрон. До сих пор вспоминаю боль от того, как раненую ногу било на кочках в этой «буханке».
ВЗГЛЯД: Помните ваши мысли тогда?
Р. К.: Сначала был в шоке. Думал, что это сон. Потом всё время думал о брате: как же он теперь останется там, на фронте, один – а я ведь старший, я за него ответственен.
А уже в госпитале боялся жене позвонить – настолько дурацкие мысли лезли в голову. Что я теперь калека. Что дальше делать, кем работать, неужели меня, инвалида, теперь спишут, как отработанный материал? Когда наконец решился позвонить ей – а она военнослужащая моей же части, только в тыловом подразделении – так и стал говорить: ну что, мол, нужен я тебе теперь такой? Она мне в ответ: ты что, Рома, дурак?
И командир нашей части там же рядом был, выхватил у нее трубку и кричит: не переживай, говорит, жду тебя на службе – сразу, как только выпишешься!
ВЗГЛЯД: А как дети восприняли ранение отца?
Р. К.: С детьми произошел немного драматичный эпизод. Звонил как-то из ростовского госпиталя жене и показывал ей по видеосвязи то, что осталось от моей ноги. В этот момент один из моих сыновей заглянул в телефон, увидел – и как сумасшедший забегал по комнате, заревел.
А потом сыновья разбили свою копилку и на эти сэкономленные деньги купили мне плюшевого пингвина. Специально приехали ко мне в госпиталь в Ростов, чтобы его передать. Я с этим пингвином прошел все свои госпиталя, носил его всё время под мышкой на костылях, он сыграл большую роль в моем выздоровлении, чисто эмоционально.
И в целом вся эта реакция близких в итоге на меня правильно подействовала. Убедился, что меня ждут – и жена, и дети, и сослуживцы. Есть, зачем жить дальше. Ради чего лечиться.
ВЗГЛЯД: Как проходило лечение?
Р. К.: Госпиталей было несколько, но я в них провел довольно мало времени, всего лишь около пяти месяцев. Думаю, потому, что мне еще в самом первом госпитале, в Горловке, так ювелирно провели ампутацию, что потом вообще никаких проблем с культей не было. Дай Бог здоровья этому хирургу. Да и в целом врачи и медперсонал здорово помогали везде. Потом уже в волгоградском госпитале поставили первый протез.
ВЗГЛЯД: Тяжело было привыкнуть к протезу?
Р. К.: Через боль и слезы. Всё натирало, появились мозоли, лайнер этот резиновый на культю надеваешь, потом снимаешь – там сукровица, кровь, всё зеленкой мажешь и снова надеваешь.
ВЗГЛЯД: Почему так, если с культей было все в порядке?
Р. К.: Я сам немного перестарался. Врачи говорили: ходи по два часа в день, не больше. А я весь день на нем ходил, потом еще и на костылях. Жена кричала: куда ты так упираешься?
ВЗГЛЯД: А вы?
Р. К.: Очень хотел побыстрее научиться ходить на двух ногах. Прямо это у меня в голове засело. И научился ведь!
Сейчас с протезом хожу почти как на своей ноге. У меня уже три протеза сменилось, не так давно дали новый, с микропроцессорным управлением. У него стопа работает как настоящий сустав – совсем другое дело, как будто пересел на иномарку. Сам протез стоит 3 млн рублей, но для меня все бесплатно. Он даже заряжается: ложусь спать, у меня телефон на зарядке и протез рядом.
Новые офицеры, которые в нашу часть приезжают по распределению, даже не сразу понимают, что у меня протез – по походке незаметно. Потом узнают и удивляются, а я и бегаю почти.
ВЗГЛЯД: Вы по-прежнему в своей части? Из Вооруженных сил не уволились по ранению?
Р. К.: Так я же говорил, командир обещал помочь, дать работу – и слово свое сдержал. Для меня в моей части подготовили специальную должность. И когда вернулся из госпиталя, все командование моей части меня торжественно встречало.
ВЗГЛЯД: Чем вы занимаетесь в части сейчас?
Р. К.: Получил звание прапорщика, сейчас жду присвоения звания младшего лейтенанта, отвечаю за целый ряд вопросов. Езжу на стрельбы, бываю начальником оцепления.
А главное – помогаю близким наших погибших сослуживцев. Собираю документы для выплат. Стараюсь помочь в чисто бытовом плане.
ВЗГЛЯД: Какие у вас теперь планы – по службе и не только?
Р. К.: По службе – надеюсь дослужиться до капитана, получить высшее военное образование. А может быть, и не только военное – хотел бы поступить заочно на какую-нибудь гражданскую специальность, просто для саморазвития.
Я ведь понял, что в качестве военнослужащего чувствую себя гораздо лучше, чем чувствовал себя на гражданке. Такое ощущение, что никогда и не работал машинистом, хотя это было всего лишь четыре года назад. Теперь знаю, что внес свой вклад, помог Родине. Здесь, в армии, мои товарищи, друзья, близкие люди. Мы здесь все, как одна семья. И знаю, что здесь, в армии, меня никогда не бросят.
