«Я до окончательного возвращения с СВО был холостяком, в разводе, трое детей и уже внуки. А тут женился!». Ветеран СВО Сергей Артюшенко рассказал, что помогло ему восстановиться после ранения и какой проект задумал, чтобы теперь самому помогать другим ветеранам.
Житель Адыгеи Сергей Артюшенко сражался в зоне спецоперации в добровольческом подразделении, а после возвращения с боевых действий работает как гражданский служащий в структуре Минобороны России. Как встретить в военкомате свою любовь? Какие методы реабилитации обеспечило ему государство, а что он делает для восстановления самостоятельно? Какие у него есть слова для бойцов с тяжелыми ранениями? На эти и другие вопросы ветеран СВО Сергей Артюшенко ответил газете ВЗГЛЯД.
ВЗГЛЯД: После пятидесяти люди обычно выбирают более спокойный темп жизни, а вы в 53 года пошли на фронт добровольцем. Что вас на это толкнуло?
Сергей Артюшенко: Дело в том, что я бывший военный летчик, человек с еще советской присягой. Давно, конечно, в отставке, но некоторые мои сослуживцы с 2014 года добровольцами защищали Донбасс – и когда началась СВО, мне захотелось все то, о чем они рассказывали, увидеть собственными глазами.
Ну и потом сыграло что-то вроде родовой памяти. Мой дед воевал и с немцами, и с японцами, был танкистом, брал «языков», получил медаль «За отвагу» и орден Красного Знамени. Видимо, что-то от него и передалось: я потом тоже в разведку ходил, когда заключил контракт с добровольческим отрядом БАРС.
ВЗГЛЯД: Почему не с Минобороны?
С. А.: Так именно что по возрасту – контракт с ВС РФ тогда, в 2022 году, заключали только до 50 лет. В военкомате предложили пойти в добровольческое подразделение, я согласился. Выдали обмундирование, отправили на обучение, боевое слаживание.
В какой-то момент нас построили на плацу и сказали, что фронту срочно нужно подкрепление. Так я летом 2022 года и попал в БАРС-20 – командиром отделения на Запорожском направлении. Встали вдоль реки Ингулец и начали выполнять боевую задачу.
ВЗГЛЯД: В чем она заключалась?
С. А.: Сдерживать противника на данном рубеже. Против нас стояли, по данным разведки, даже не ВСУ, а натуральные натовские военные и наемники. Я лично осматривал убитых – по документам и паспортам, которые при них находили, выходило, что среди штурмующих поляки, британцы, колумбийцы; всё это мы забирали и передавали контрразведке ФСБ.
ДРГ противника заходили к нам чуть ли не каждую ночь. Мы все минировали вокруг, ставили караулы… Сам себе удивлялся – превратился в окопного командира, постоянно в нескольких сотнях метров от противника. Мне все говорили: «Летчик – и в пехоте? Как так?». А мне пригодилось как раз то, чему меня учили в летном училище – ориентирование на местности, чтение карт, мгновенная реакция в нестандартных ситуациях.
За один из боев на данном рубеже я получил медаль «За отвагу» – точно так же, как и мой дед когда-то во времена Великой Отечественной. Честно бились до тех пор, пока не получили приказ на отход. Ирония судьбы в том, что ранение я получил не на передовой, а как раз после отхода, в ближнем тылу.
ВЗГЛЯД: Что случилось?
С. А.: По зданию, где мы располагались, ударили ракеты HIMARS (американская реактивная система залпового огня). Кислород будто выжгло разом, вздохнуть не мог, оглушило… И, видимо, на какой-то момент я потерял сознание. Помню только одну мысль – выживу или нет. Спасло то, что я оказался снаружи здания, у стены, а не внутри: дополз до эвакуационного окопа и последний, самый страшный удар меня уже не достал.
ВЗГЛЯД: Насколько сильно вас ранило?
С. А.: Части тела не оторвало, но контузия была сильная, слух потерял. Осколки прошли по голове, по руке – правая рука в итоге перестала тогда действовать… Меня в числе других раненых отправили в ближайший полевой госпиталь. На этом, правда, ничего не закончилось.
За несколько дней пришел в себя, а потом к нам прибыла наша фельдшер и забрала обратно на передовую всех, кто хотел и мог продолжать сражаться. В том числе и меня.
ВЗГЛЯД: Почему вы, раненый, так стремились обратно на передовую?
С. А.: В тот момент с соседним подразделением, с которым мы очень дружили, случилась беда – погибли наши товарищи. Меня захлестнула сумасшедшая ярость за них: я решил, что должен остаться, разобраться, помочь вытащить тела. В итоге благополучно вывел из окружения группу бойцов.
На этом закончился мой первый контракт, но мне все равно хотелось на фронт. И как только рука немного восстановилась, голова перестала постоянно болеть, вернулся слух – я снова пошел в военкомат. В декабре 2022 года подписал новый контракт, уже в БАРС-4 на Херсонском направлении, и провоевал там до марта 2023-го.
ВЗГЛЯД: Как же вас зачислили с раненой рукой и контузией? И как вам в таком состоянии удавалось воевать?
С. А.: От медкомиссии, честно скажу, удалось скрыть, а в боях спасал адреналин. От эмоционального напряжения сжимаешься как пружина, поэтому в бою боль не чувствовалась вообще, я спокойно залезал на деревья и прыгал в блиндажи. И уже этот свой контракт – на четыре месяца – отработал целиком, на этот раз без ранений. Вернулся домой в марте 2023 года.
ВЗГЛЯД: Вам удалось оформить соответствующие документы: справку об участии в СВО, удостоверение участника боевых действий?
С. А.: Да, хотя и тяжело. Почти восемь месяцев ждал удостоверение ветерана боевых действий. Часть, где я служил добровольцем, просто не успевала обрабатывать запросы: добровольцев стало в разы больше, а штат отдела кадров остался прежним. Но поскольку нас, добровольцев, приравняли примерно в это время к обычным военнослужащим с точки зрения социальной помощи, я наконец получил возможность полноценно восстанавливаться после ранения.
ВЗГЛЯД: Как именно?
С. А.: Очень помогли санатории: парафиновые обертывания, ванны с травами, физиопроцедуры. За последнее время я пролечился в нескольких санаториях: в Кисловодске, в Горячем Ключе и у нас в Адыгее. После первого же посещения лечебных процедур в Кисловодске я, честно говоря, просто забыл, что у меня что-то с рукой – такой сильный был оздоровительный эффект. А если боли возвращаются – просто снова еду в санаторий. Сегодня, если сильно не нагружать, рука функционирует полностью.
Более того, я сам себя реабилитирую. Когда-то получил звания кандидата в мастера спорта и по плаванию, и по гиревому спорту. И теперь, если чувствую, что мышцы застаиваются без нагрузки, тренируюсь дома резиновыми эспандерами, под навесом прямо у себя во дворе, у меня там несколько тренажеров. Даже в соревнованиях до сих пор участвую по плаванию среди ветеранов боевых действий.
ВЗГЛЯД: А психологически как себя ощущаете?
С. А.: Когда только вернулся, первое время от любого яркого света будто разрывало голову изнутри – там, в зоне СВО, всегда светомаскировка, режим тишины, а если шум, то это обстрел. До сих пор тяжело переношу большое скопление людей на праздниках. Иногда ловлю себя на том, что даже когда просто иду по улице, голова вращается автоматически – ищу глазами дроны. Война снилась какое-то время почти каждую ночь… Хотя сейчас уже легче.
ВЗГЛЯД: Что вам помогло?
С. А.: Ходил к психологу – и это действительно помогало. Но потом решил, что справлюсь сам. А по-настоящему лучше любого психотерапевта мне помогла семья. При том, что я до окончательного возвращения с СВО был холостяком, в разводе, трое детей и уже внуки. А тут женился!
После второго контракта как раз зашел в военкомат, увидел ее в одном из кабинетов – и через две недели мы жили вместе, а через несколько месяцев расписались. Она приняла меня таким, какой я есть. Поддерживает меня во всех моих начинаниях. Поэтому для меня моя супруга – самый лучший психотерапевт, как и вся моя семья.
ВЗГЛЯД: После возвращения со спецоперации какие были варианты трудоустройства?
С. А.: После контракта был вариант пойти вахтовиком на Север. У меня ведь есть все допуски на тяжелую технику, экскаваторы и тракторы. Деньги предлагали достойные.
Но как раз в этот момент пришло куда более интересное предложение – стать социальным координатором только что открывшегося фонда «Защитники Отечества». А потом был организован и меня пригласили в Военно-социальный центр Минобороны (ВСЦ) на должность инспектора.
Теперь я сам занимаюсь тем, что помогаю нашим ветеранам спецоперации. Тем, кто в сомнениях или падает духом из-за тяжелых ранений – показываю, что их поддерживает и государство, и семьи, и сами они еще не знают своих собственных возможностей, но узнают обязательно. И жизнь их после тяжелого ранения не заканчивается, а лишь переходит на новый этап. Чтобы они решили так же, как я в свое время решил: сдаваться – не вариант.
Я вижу каждый день ветеранов – и во мне растет идея создать для них специальный проект. Оказать им хоть какую-то еще дополнительную посильную помощь, уже в частном порядке.
ВЗГЛЯД: Как себе это представляете?
С. А.: Может быть это звучит фантастично, но я хочу построить в горах Адыгеи небольшой гостиничный комплекс – с бесплатной реабилитационной частью для ветеранов спецоперации. У нас в горах прекрасный, целебный воздух. Плюс поставить там барокамеры – я ведь еще по летной службе знаю, как кислородная терапия под давлением восстанавливает работу мозга после контузии.
У меня уже есть на этот проект консультанты, и даже медик один, профессор, специалист именно по данному виду терапии. Есть единомышленники. Теперь мы вместе ищем инвесторов и готовим проект – будем подавать документы под программу поддержки малого бизнеса. И вот это сейчас – самая большая моя мечта.
