«Всепрощение хуже, чем...», – услышала я недавно броскую фразу от одного медиаменеджера, и все пытаюсь вспомнить, с чем же он сравнивал всепрощение. Со всепропальществом, кажется. Меня это не слишком взволновало: я в принципе не люблю понятия, в определении которых есть корень «все». Иронично было бы сказать, что я не люблю все эти понятия.
И все же попытка прощать по максимуму, от широты всей русской православной души – насколько это нормально, насколько уместно в наш век крайностей, век усталого непримирения, пришедший на смену благостным постмодернистским нулевым, искренне пытавшимся отойти от концепций добра и зла, научить нас принимать любую точку зрения и закономерно выродившимся в десятых в беспощадно навязываемую толерантность, шаг влево, шаг вправо – социальная отмена?
Ирония в том, что толерантность и добродушное отношение к отличному от твоей картины мира – это неотъемлемая часть менталитета доброго русского имперца, приносившего православие в языческие сибирские племена не огнем и мечом, но уговорами. При том, что просвещенная Европа еще в четырнадцатом веке ходила крестовыми походами на языческую Литву, бельмом на глазу у рыцарей торчали дикие жемайты, засевшие в своих болотах и никак христианскому миру не угрожающие. Нет, не так было у нас: нависали полумесяцы над покоренной Казанью, просто бок о бок с ними появились кресты.
Способность русского человека к принятию другого выглядит невероятной, если сравнивать историю России с историей Европы. Да, впрочем, зачем сравнивать только с Европой, североамериканские индейцы легко присоединятся к свидетельствам. При этом, кстати, Запад протестантский даже позлее Запада католического.
Именно поэтому, кстати, Запад в итоге несоразмерно качнулся в сторону беспощадной толерантности: кто не с нами – тот не имеет права на полноценное существование в просвещенном мире. Не правда ли, это мало отличается от крестового похода на языческую Литву?
И конечно, российские западники подхватили этот модный тренд, но он не прижился и был высмеян, а на смену ему пришел совсем другой вектор – злой, усталый, непримиримый.
И в рамках этого вектора, уже не навязанного, а изнутри зарожденного, возникает вопрос: а где в новом мире, в 2026 году, место для нашего легковесного добродушного всепрощения?
Я читала в запрещенных соцсетях, как жалуются на невыносимый холод в квартирах киевляне: наши ракеты методично разносили энергоструктуру Украины, и с точки зрения воюющего государства это был логичный шаг, странно, что сделанный только на четвертый год боевых действий. Но я читала и комментарии наших сограждан в соцсетях разрешенных – и слишком часто мой взгляд болезненно цеплялся за глум. И мне все было понятно. Потому что десять лет назад несчастные замерзающие киевляне веселились над обстреливаемым Донбассом и сидящим без света Крымом, потому что в то же самое время без электричества и тепла сидел Белгород. И все-таки я беспомощно, по-рыбьи хлопала ртом и думала: как же так, почему это происходит с моим добрым народом.
Да ничего страшного не происходит. Воюет мой добрый народ, раздает люлей и огребает сам, больно ему, злится. Победит, синяки заживут и злиться перестанет.
И конечно, мы снова станем всепрощающими и всеприемлющими. Великая Отечественная была страшной, непредставимой в двадцать первом веке, и никто, конечно, не думал, что добропорядочные немецкие бюргеры в глубине души болели душой против Гитлера. Но простили добропорядочным бюргерам, долгие годы жили с ними в мире и согласии, ввозили в Союз гэдээровские стенки.
И всех этих – врагов сейчас – мы простим, когда победим.
Потому что в коде русского человека максимально глубоко прошито православие. Таким невообразимым, конечно, кажется в наши жестокие годы Евангелие: ударили по правой щеке – подставь левую; и остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим. То есть, если мы не простим, то и нас не помилуют на Страшном суде. А как жить по этим заветам в 2026 году? Как жить-то?
Но мы сможем. Другие, может, не смогут, а мы сможем – стряхнем наносное, станем снова добродушными, всепрощающими, всех принимающими, и кто-то, конечно, будет принимать эту доброту за слабость, так всегда бывает.
Но ничего. Мы клевые, не надо нам это менять.
Да мы и не сможем. С Прощеным воскресеньем нас.