Инициатива Стивена Уиткоффа и Джареда Кушнера, предложивших европейцам частично разморозить российские активы в обмен на перезапуск переговоров по Украине, интересна не столько своей судьбой – европейские делегаты в Майами ее отвергли, – сколько тем, что она демонстрирует новую логику урегулирования, продвигаемую американцами.
Политический и экономический треки все плотнее переплетаются, и вопрос о том, кто кому и сколько должен вернуть, превращается из юридической формальности в полноценный инструмент торга. Американцы предложили создать специальный финансовый механизм под контролем Вашингтона, в который переводилась бы часть разблокированных средств. Европейцы увидели в этом не мирный план, а попытку перехватить контроль над 170 млрд евро, застрявшими в бельгийском Euroclear, и ответили отказом в предельно жесткой форме – польский министр иностранных дел Радослав Сикорский сформулировал позицию, не подбирая слов: «только через наши трупы».
За этим отказом стоит не столько принципиальное нежелание разговаривать с Москвой, сколько финансовая арифметика, которая для Брюсселя становится все менее удобной. Еврокомиссия готовит долгосрочный бюджет на 2028–2034 годы и хочет заложить на поддержку Киева до 88,8 млрд евро. В условиях, когда многие страны ЕС испытывают бюджетные трудности, а энтузиазм по поводу бесконечного финансирования Украины падает, соблазн форсировать конфискацию российских активов растет. Но конфискация – это не разморозка. Это необратимое действие, за которым последуют арбитражные иски на десятилетия. Европейцы это понимают, поэтому предпочитают пока довольствоваться доходами от активов, а не трогать сам капитал.
Параллельно Россия ускоряет встречное движение. Передача российских активов иностранных компаний во временное управление из точечной практики превратилась в систему. В 2026 году под внешнее управление попали структуры Rockwool, Canpack, Akzo Nobel, Auchan, Leroy Merlin, Nestle и других компаний, причем в ряде случаев без объявления иностранцами об уходе с российского рынка.
Россия впервые открыто обосновала эти решения политическими мотивами – недружественные страны, самым активным образом вовлеченные в военные действия против России. Принятый в августе закон № 319 дополнительно сужает возможности иностранцев по возврату активов, позволяя российским собственникам оспаривать опционы на обратный выкуп в суде. Это не просто зеркальная мера. Это создание встречного пула активов, которые можно будет использовать в торге.
Именно здесь российский кейс радикально отличается от всех предыдущих историй разморозки суверенных средств. Иран после Алжирских соглашений 1981 года вернул часть активов через сложную систему спецсчетов и Трибунал по претензиям, который работает до сих пор. Ирак после 2003 года получил деньги через Фонд развития под международным надзором, но часть средств была удержана для компенсаций американским гражданам. Ливия десятилетиями не может вернуть средства Ливийского инвестиционного управления, а Афганистан в 2022 году получил швейцарский фонд, который не произвел ни одной выплаты Кабулу, управляемому талибами.
Во всех этих случаях у замороженной стороны не было сопоставимого объема чужих активов на своей территории. У России – есть. Западные компании инвестировали в российскую экономику сотни миллиардов, и теперь эти инвестиции оказались в той же ловушке, что и российские резервы на Западе. Это создает ситуацию взаимного удержания активов и денег в заложниках, не имеющую исторических аналогов.
Иранский опыт, впрочем, показывает и другое: даже при наличии специальных механизмов разморозка растягивается на десятилетия, а политические условия могут переиграть любые юридические договоренности. В 2015 году Иран получил доступ к более чем 100 млрд долларов в рамках ядерной сделки, но после выхода США из нее в 2018 году активы были заморожены вновь. В 2023 году 6 млрд долларов иранских нефтяных доходов перевели в Катар с разрешением тратить их только на гуманитарные цели – и даже этот узкий канал вскоре перекрыли. Разморозка без институциональных гарантий оказывается зыбкой.
Для российского кейса это означает, что любой сценарий взаимной разблокировки потребует не просто политического решения, а создания устойчивой инфраструктуры. Простой обмен «деньги на деньги» здесь не работает – объемы слишком велики, структура активов слишком разнородна, а юридические претензии наслаиваются друг на друга.
Наиболее реалистичной выглядит модель коллективного урегулирования через общий фонд претензий с механизмом встречных зачетов: суверенные резервы балансируются корпоративными активами, а разница закрывается целевыми выплатами или замороженными траншами. Но вероятность такого сценария в ближайшей перспективе невелика. Европейцы не готовы отдавать контроль над активами Вашингтону, а Москва не готова принимать условия, связанные с отказом от целей СВО.
Наиболее вероятным на горизонте двух-трех лет представляется сохранение текущего статус-кво с точечными исключениями – например, разблокировкой активов под конкретные гуманитарные или инфраструктурные проекты, как это было с иранскими деньгами в Катаре.
Полная взаимная разморозка возможна только в рамках всеобъемлющего политического урегулирования, которое сейчас не просматривается. Но сама постановка вопроса Уиткоффом и Кушнером показывает: даже в Вашингтоне начинают понимать, что замороженные активы – это не оружие, а инструмент решения задач. Проблема в том, что в Брюсселе это понимание пока не пришло.