Абрамович в поисках боли

Марина Абрамович (ударение на втором слоге) родилась в 1946 году в Белграде, в 1976 году переехала в Амстердам, в 1997 году получила «Золотого льва» на Венецианской биеннале.

Марина отдала современному искусству самое дорогое, что у нее есть, – собственное тело

В Россию она приезжает впервые: как бы предваряя приезд скандальнейшей художницы современности, полгода назад, летом, ей посвятил свою московскую лекцию Клаус Бизенбах – основатель Берлинской биеннале Музея современного искусства в Берлине, куратор мультимедийного отдела Нью-йоркского музея современного искусства (MoMA).

Когда он говорил о Марине, в его голосе чувствовалось восхищение, и его можно понять: известное русское выражение «отдать всего себя искусству» в случае с Абрамович можно понимать в прямом смысле. Марина отдала современному искусству самое дорогое, что у нее есть: собственное тело.

Искусство ходит по кругу, темы повторяются – через годы, поколения, века; однако едва ли в начале XX века художник предлагал самого себя, свое тело в качестве арт-объекта. Абрамович принадлежит пальма первенства в этой области: она принесла себя, так сказать, в искусство еще в 70-е годы, и с тех пор не уносит.

Ее главные работы, созданные в 70-е годы, в первую очередь поражают именно своей провокационностью и наглядностью. Вот, например, Марина сидит за столом и играет в ножички – быстро-быстро тыкает острием между пальцев. Когда она ускоряется, естественно, наносит себе раны, а потом (все это происходит на глазах у зрителей) считает количество нанесенных себе ран.

Есть у нее целый ряд работ на выносливость, что называется, исследующие возможности человеческого организма: например, Абрамович целый день кричит, пока не сорвет голос. Или танцует, пока не упадет. Хлещет себя кнутом, пока не пошла кровь. Лежит на кубе льда с обогревателем сверху и вырезает пентаграмму на животе. Дышит со своим мужем рот в рот – пока не кончится кислород. Обменивается пощечинами с мужем. (Муж Абрамович, кстати, устроил в Париже свой перформанс: на грузовике он выезжал на парижскую кольцевую дорогу – и наматывал круги до тех пор, пока не заглохнет мотор).

На эту тему
• Озеро надежды
• Михаил Гробман: «Мы уже часть истории»
• Кандидатам на Кандинского!
• Биеннале одиноких сердец
• Осязаемое и неосязаемое искусство

Был у Абрамович и совершенно уникальный проект. Она садилась за стол, перед ней были разложены 50 предметов, в том числе пистолет, пуля, расчески, булавки; и каждый посетитель мог при помощи этих предметов делать с художником все, что хотел. Со временем посетители становились все изощреннее, пока, наконец, кто-то из них не вложил пулю в пистолет, а пистолет – в руку перформера и не поднес к ее виску. И в последний момент этого посетителя оттолкнули другие зрители. В течение всего этого времени художница не смотрела в глаза аудитории, а в полночь взглянула. Всем стало ужасно стыдно, и все ушли.

Это современное искусство? Да, безусловно. Но нельзя не заметить в ее произведениях, так сказать, подозрительно сильной этической составляющей – в духе, так сказать, XIX века. Все перформансы Абрамович можно было бы свести к «вечным вопросам», к проблематике Достоевского, например.

Ведь чего добивается она, участвуя, например, в проекте с 50 предметами? Она добивается того, чтобы зрителю стало стыдно. А как его пристыдить? Для этого вначале зритель должен сделать ей, художнице (а в данном случае – просто человеку), больно. И после того как он сделает ей больно, он, возможно, раскается в содеянном. Достоевский, между прочим, тоже считал, что не оступившийся человек, не преступивший моральный закон, не способен и пережить подлинные угрызения совести.

Абрамович за 30 лет стала основоположником целого направления в искусстве перформанса: вот ее последовательница Сигалет Ландау (Израиль) – бывшая танцовщица, а теперь перформер, – крутит хула-хуп из колючей проволоки. Зритель видит, как хула-хуп оставляет настоящие раны на теле художника.

Когда ее спросили, почему она решила крутить обруч из колючей проволоки, она ответила: я из Тель-Авива, а там колючая проволока повсюду, ты к этому с детства привыкаешь: она на заборах, на домах, общественных заведениях. Работа Ландау – о границах своей страны, о сущности своей страны.

В каком-то смысле искусство Абрамович и ей подобных – это акт невиданной прежде искренности художника XXI века: говоря о насилии (а это одна из ключевых тем современного искусства), художник подтверждает честность, серьезность своих намерений рубцами и ранами на собственном теле. Можно сказать, что это слишком скандально или слишком банально… Однако теперь, по крайней мере, нельзя упрекнуть художника в том, что он фраер, как говорится.

Еще одну метафору – «художник должен страдать» – Абрамович и ее последователи понимают в прямом смысле: по сути говоря, главной составляющей их произведений и является страдание – только не абстрактное, на уровне идей, а физическое, вполне реальное. Причем добровольно на себя налагаемое. В этом есть что-то и от христианского стоицизма, и от русского сектантства – хлыстов, бегунов… В этом смысле можно сказать, что если само искусство и изменилось, то сущность художника, к счастью, нет: он по-прежнему готов отдавать себя людям. Целиком. Чтобы им стало стыдно.