Михаил Бударагин: Сегодня мне с моим дедом спорить было бы не о чем

У каждого своя история той войны, и чаще всего воспоминания о ветеранах, пришедшие на смену воспоминаниям самих ветеранов,  повторяют друг друга в главном: герои не любили говорить ни о 41-м, ни о 45-м.

Уставать от жизни их на войне не учили

Отчасти потому, что было невыносимо трудно подобрать нужные слова (а университетов тогда почти не кончали, люди были крестьянские, говорить не научены), отчасти потому, что скромности учила сама жизнь: один раз высунешься, потом по застольям затаскают, не отделаешься.

Из этого молчания и родилось наше умение говорить: мол, мы скажем сейчас за них, так скажем, что вы язык проглотите. Это – нормальное право внуков, ничего не изведавших, и они-то не ставили нам этого в упрек.

Мой дед, Михаил Абросимович Соковнин, сын вятских крестьян, начавший войну рядовым, закончивший – старшим лейтенантом и долго еще тянувший военную лямку в Средней Азии, тоже не любил говорить о войне и не припоминал подвигов. Самые мрачные дни его службы пришлись на страшные бои на линии фронта между Ржевом и Гжатском, самым простым оказалось освобождать Европу, но, в общем, воевал я, говорил он, скажи спасибо, что тебе не пришлось.

Михаил Абросимович Соковнин (Фото: из личного архива)

Мы спорили с ним о Сталине. Еще в 90-х, задолго до всех сегодняшних идеологических битв, мы долго воевали за память вождя. Я был тогда либерал и поклонник Солженицына и долго убеждал деда в том, что они победили бы и без Сталина, а Михаил Абросимович, иногда соглашаясь в частностях, всегда говорил о том, что память Иосифа Виссарионовича лучше не трогать. Сейчас-то вам легко его пинать, говорил он, но ведь вы ему все равно проиграли.

Жертвы, говорил я, репрессии, говорил я, концентрационные лагеря, повышал я ставку.

А все же верховный главнокомандующий – дед был непреклонен. Он вообще был мягок, готов к диалогу и компромиссу, прекрасно играл в шахматы и жертвовал фигурами, если так было нужно. Но Сталина не сдал ни разу.

Я не мог понять: а почему? На дворе вот уж сколько лет не Советский Союз, никто за разоблачение сталинизма не осудит, не мог же он и впрямь не понимать, что творилось тогда? А если и понимал, то почему молчит? Положим, тогда-то было нельзя, а теперь-то – уже все можно.

Теперь понимаю, теперь мне с моим дедом спорить было бы не о чем.

Он присягнул когда-то Красной армии, ее верховному главнокомандующему. Другой армии, другого верховного не было, отказываться от призыва спустя столько лет было бы предательством. Но дело не только в этом. Дело в том, что дед не умел и не хотел быть жертвой. Он был сильным человеком, но значительная часть этой силы состояла в том, что он просто не жаловался. Ни на Сталина, ни на советскую власть, ни на войну. Он не был объектом приложения больших сил, не был жертвой обстоятельств, но оставался субъектом, пусть и на своем – очень небольшом – кусочке фронта и жизни.

Эта субъектность дается тяжелым отказом от страдания, которое и нужно-то лишь потому, что предоставляет нам счастливую возможность передохнуть немного от бессменной человеческой вахты.

Борьба за Сталина была для деда не риторической фигурой (мол, ты не жил в то время, не лезь), а войной за сохранение своего места в мироздании: это место – трудное, мужское – было отбито у мира вещей. Дед был главой семьи, он работал до последнего дня, делал то, что нужно было делать, и в этом делании было больше правды, чем в тысяче разоблачительных книг о Сталине и той войне.

Мог ли я тогда, в детстве, ответить на вопрос о том, хотел ли дед чего-нибудь для себя? И сейчас не могу. Он любил рыбалку и баню, но в этом не было радости «хотения»: просто он вставал и ехал на рыбалку, готовил веник и шел в баню. И не называл это отдыхом. Ведь отдыхают те, кто устает, а уставать от жизни их на войне не учили. Устал – ложись спать, утром на работу.

Я понимаю его так остро и сильно, так полно и неожиданно для человека, который ежедневно в Сети читает по сорок страниц нытья о том, что нужно идти на родительское собрание, что помню и еще один урок: не осуждать людей, которые не могут быть такими, как ты.

Дед осуждал только Никиту Хрущева, и то – только за предательство. За это – можно.

Михаил Абросимович взял в военкомате, где работал, бюллетень на три дня и умер тихо, во сне, не позволив никому ухаживать за больным, видеть его угасание, жалеть старика. Вдохнул и не выдохнул. Ничего не забыв, никого не предав, сделав все, что был должен.